ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Галина ВИКТОРОВА


«Мисс Зимний Дебют 2006» в номинации «Проза»

РАССКАЗЫ

Родилась в г. Казань.

По образованию — химик, по профессии — преподаватель, по сути — технарь.

Первая попытка написать нечто, отличное от методички по термодинамике, произошла однажды по просьбе администрации сайта, на котором я живу (shit.ru), для затыкания дыры в публикациях.

ЭКСТРАКТ ПИЯВКИ

 

После принятия ванны я наношу на себя кремы и снадобья. Говорят, прогретая, влажная кожа хорошо впитывает. Говорят, полезно.

«Принятие ванны» — звучит томно и барственно. На самом деле это выглядит скорее как впрыгивание в ванну и скоростное намыливание всего подряд, а дверь в этот момент дергают в четыре руки, и бегом, бегом, я сейчас! Половина пены остается на полотенце,  пол в лужах — потом вытру, что случилось?

 

— Ма-а-а! Сюша кусила ме уку! Попит*и*!

— Ма! Он певый, певый мачал!

 

Перевожу: моя боевая дочь Ксения укусила за руку братца. И утверждает, что он — первый начал, и значит, сам виноват.

Кусается она, надо сказать, от души.

 

Замечательное слово «попит*и*»  означает «посмотри». Почему Юрик так говорит, не знаю, но получается очень смешно. Когда я прихожу домой с сумками, он топает навстречу и приговаривает: «дай попит*ю*! дай попит*ю*!».

Юрик тоненький, мелкокостный, совсем не похож на сестрицу. Она — в папу, он — в меня. Говорят, так часто бывает. Говорят, примета такая, вроде бы это к счастью, если дочь похожа на отца, а сын на маму.

 

Дую на покусанные и поцарапанные места (Ксюха схлопотала сдачи, но гордо молчит об этом). Говорю заклинание. Изначально оно звучало так:

— У кошки бол*и*, у собачки бол*и*, а у Юрика и Ксюшеньки быстро-быстро заживи!

Но под давлением общественного мнения (кошку-собачку жалко, не надо у них — «бол*и*») текст трансформировался:

— У таракана боли, у комара боли…

Комаров мы не любим, у нас на укусы аллергия.

 

Выдаю по пол-яблока. Получаю семь минут передышки для натирания себя всякими полезностями.

Мама должна быть красивой.

 

Мазей и притираний сейчас масса. Для век верхних и отдельно для век нижних, для шеи, для пяток, для какой-то таинственной «зоны Т», увлажняющее, питательное, витаминное. Какое хочешь. Я — что подешевле.

Похлопывающими ударами — как положено — наношу на лицо. Из другой баночки — на шею.

Что-то остро пахнущее втираю в грудь, не особо надеясь, что она (после кормления двух головастиков) вдруг станет вновь смотреть в зенит. Но Степанову не нравятся растяжки. Он поджимает губы и строго говорит: «надо что-то с этим делать».

Вот делаю.

 

Для ног купила вчера новый крем, с экстрактом пиявки. Называется «Софья». Подходящее слово для пиявок.

Имя Софья не люблю давно, давно, наверно, еще с Алексея Толстого. С коварной сестрицы Софьи, злоумышлявшей против братца Петеньки.

Сонное, нежное «Сонечка» — прикрытие. На самом деле в каждой Сонечке сидит Софья. Шипяще-свистяще-кровососущая.

 

Хлопок входной двери. Топот, вопли:

— Папа, папа пишол! Папа сит*а*ми пишол!

 

«Сит*а*ми», говорите? Натягиваю домашний костюм и выхожу посмотреть на папу с цветами.

 

— На, Оль, поставь в воду, — лицо у Степанова скучное, розы огненные, семь… нет, девять штук. Ого.

Ухожу на кухню, пристраивать букет, разогревать ужин. Удобная штука — микроволновка, гениальное изобретение человечества.

 

— Опять макароны? Купи наконец картошки, надоело, через день макароны.

— Хорошо, Леш.

— Десятый час. Мелким спать пора.

— Мы уже собрались укладываться, сказку выбирали.

— Ну и идите. Только сначала газету принеси.

— Сейчас.

 

Что у него? Неприятности на работе? Машина сломалась, зуб болит, Крамской просит долг отдать? Гадание на кофейной гуще. Засыпайте, кролики, быстрее, маме неспокойно.

 

Возвращаюсь на кухню, улыбаюсь, обнимаю мужа, наливаю ему пиво, себе чай, сажусь напротив.

— По какому случаю цветы?

— Да так…

— Ну говори, не тяни. Вижу же, что-то случилось.

 

Степанов долго и кисло молчит. Встает, подходит к окну. Там серебрится у фонаря его любимая «нексия». Подмигивает хозяину красным огоньком.

 

— Соня. Ушла от меня.

 

Как же у меня болят ноги… Варикоз. Наследственный. Да плюс близнецы, два раза по два восемьсот, никакие вены не выдержат. Мои, по крайней мере, не выдержали. Остаток жизни придется в брюках, без пляжей и саун. Такая вот фигня.

 

— И зачем ты об этом — мне?

— А кому еще? Оль, кому еще я скажу? — еще немного — и он разревется, и я вместе с ним. Бедолага. Дурачок.

 

Все эти ежевечерние звонки, хрустальным голоском, вежливо-вежливо:

— Могу я услышать Алексея Петровича?

Разговоры часами:

— Ольга, я же просил не заходить в комнату, когда я обсуждаю производственные вопросы!

Замечания:

— Оля, почему ты не ухаживаешь за ногтями? Сходи, сделай профессиональный маникюр. У нашей Сонечки такой эффектный узор, синие цветы на оранжевом. Красиво. Хочу, чтоб моя жена была не хуже.

— Оля, почему ты не носишь каблуки? На каблуках женщина сразу выглядит стройнее и  элегантнее. Вот наша Сонечка…

 

У Сонечки нет варикоза. А у меня нет стиральной машины.

Мелочи.

 

Видела я «их Сонечку», змейку из отдела логистики. Волосы мелированные, маленький апельсиновый «ниссан», в цвет маникюра. Дочь генерального.

И он действительно думал, что нужен ей — менеджер по продаже холодильного оборудования с образованием историка и перспективой двойных алиментов?

 

Зачем он рассказывает мне, что они встречаются уже год? Зачем мне все эти подробности? Это что, утонченный садизм?

Да нет, он просто ничего сейчас не понимает. Совсем ничего.

Мне снова становится его жалко.

 

Степанов наконец отрывается от окна, смотрит на меня.

— Прости, Оль. Прости меня. Я не должен был… Я должен был... Мне надо. Одному. Я поезжу по городу.

 

Стою, слушаю шаги в подъезде. Очень болят ноги.

 

Ночью мне снятся вены. Мои толстые, уродливые, черные вены. Они ожили, они ползут по ногам вверх, вверх, хотят меня задушить.

Просыпаюсь и в темноте, на ощупь бреду на кухню. Ставлю чайник.

Розы стоят на кухонном столе в трехлитровой банке. Не выкидывать  же их. Красивые. Не виноваты.

 

ВЗЛЕТНО-ПОСАДОЧНАЯ ПОЛОСА

 

Слева мощно зеленело что-то, высокое, ядрёное. Перло из земли. Наверно, кукуруза. Кукурузное поле —  один из самых пугающих пейзажей, по мнению американских киноделов. Чуть ли не само на людей кидается, ощерившись початками.

А справа что-то колосилось. Трудно сказать, что именно, на скорости сто двадцать. Вот если остановиться, выйти, взять в руку колосок... Она вполне отличала рожь от пшеницы и всяческого овса, но не агроном, конечно. Не агроном.

 

Дорога делила поля безупречной прямой линией. Идеально ровной, как посадочная полоса в аэропорту.

Еще вчера полоса была взлетной, сегодня — фигу, посадочная.

 

И вдобавок видимость плохая.

Были бы на глазах дворники... как на ветровом стекле: вжик-вжик, туда-сюда — и все чисто. А веки не справляются. Что-то природа недодумала.

Придется съехать на обочину.

Хорошо, что по эту сторону — не монстр-кукуруза, а что-то безопасно-злаковое. Злачное. Она хихикнула. Ну, это можно было посчитать хихиканьем. При желании.

Заглушила мотор. Вынула из сумочки телефон, отключила, кинула на заднее сидение. Свернулась клубком, уткнувшись лицом в коленки. Мешал руль, рычаг, все мешало, уродская машина.

 

* * *

— Алло? Мам?

— Полина! Хочу посоветовать: не стоит держать тесты на беременность на полке с тетрадями. Бабушка может наткнуться. Пойдет какой-нибудь карандаш искать — и обнаружит. Поверь, мало не покажется.

— Ма... Мама!

Бип... бип... бип... бип...

Бип...

 

* * *

Чертова, чертова, чертова жизнь.

 

Два цвета: голубой и зеленый.

Нестерпимо синее небо.

И зелень всех оттенков внизу. Точнее, вокруг. Со всех сторон. Хоть ошую, хоть одесную, как говорится.

Кстати, действительно овес.

...Ну вот, с овсом вопрос прояснился, осталось разобраться с мелочами. Значит, ты закатываешь истерику. По полной программе, с подвываниями, размазыванием косметики и позывами отравиться — повеситься — из окна броситься — вены повскрывать?

Ай, молодца.

А кто недавно излагал подругам, что ты никогда никого не осуждала и не осуждаешь? И что личная жизнь человека — его право, и нельзя лезть? А? Так все умно, так красиво  говорила, на зависть, хоть записывай и издавай. Что любовь не может быть грязью, что в раннем сексе нет ничего зазорного, если он не беспорядочный, и что ты разумная мать, и готова... но ведь ей всего шестнадцать!..

 

Синее и зеленое снова перепуталось.

 

Она утерлась несвежим полотенцем из бардачка. Полотенце удивилось: оно привыкло протирать фары, но и те обычно были чище. Тушь надо купить водостойкую. Слезостойкую.

Изредка проносились мимо машины, почему-то все встречным курсом, по взлетной. Вряд ли водители успевают разглядеть зареванную бабу в торчащей среди овса девятке.

Хотя могут и заметить. Вообразила: рядом останавливается белый лимузин (она не знала, как именно выглядит лимузин, представляя нечто элегантно-поджарое, этакую русскую борзую в автомобильной инкарнации), дверка беззвучно распахивается, и появляется Он:

— Что-то случилось? Вы плачете? Я могу помочь?

Возникает, спасает, махом решает все проблемы, и все будут жить долго и счастливо, по усам текло, в рот не попало.

Очертания мифического персонажа, именуемого «Он», были смугло-расплывчаты, даже лимузин вырисовывался конкретнее. «Он» высок. Красив. Умен. Внешне жестко циничен, а  внутри,  только для нее одной, чуток и трепетно раним. Да. Ожидая такого, можно просидеть в овсе до морковкина заговенья. Именно морковкина и именно заговенья.

Она нащупала сзади телефон, включила. Аппаратик радостно засветился, запищал, написал что-то приветственное. Потом погас. А она все смотрела на темный экран с глухим недоумением.

Вот средство связи. Можно позвонить. Даже из овса. Да хоть тебе из кукурузы.

Кому?

 

По логике вещей, если у ребенка проблемы, то самое время посоветоваться с отцом. Полинкиным отцом, естественно. И сказать. Сказать:

— Привет, дорогой. Знаешь, я оказалась плохой... никудышной... никчемной... — черт, где это слово? — дерьмовой матерью. Наша дочь опасается, что беременна, а я даже не знаю...

Я.

Не знаю...

Вот гадство!

Она нашла условно чистый угол полотенца, промокнула глаза, стерла потеки. Высморкалась.

 

Последнее, что она сделает в этой жизни — обратится с подобной информацией к бывшему. Нет, такой радости она ему не доставит. Ни ему, ни ей. Уж никак не этой парочке судить, состоялась ли она как мать. У них-то детей нет. Бог не дал. Или кто этим распоряжается? Судьба, рок, провидение, карма, абсолют, высший разум, зеленые человечки? Где-то там, наверху, Те, Кто Решает, почесали затылки и вынесли вердикт:

— Одного ребенка предали, господа? Всё, хватит.

Предали.

Полинка-малинка, зимний детеныш, новогоднее чудо... Медсестра говорила «Животик, газики, поите укропной водичкой». Дети другие. Дети видят. Как не плакать, заходясь в ужасе, если к тебе подползает зеленая тягучая подлость? Надвигается огромной бесформенной амебой. Вязкая, страшная.

 

Она была далека от мысли, что брак свят сам по себе, заключается непременно на небесах и безоговорочно навсегда. Но когда в доме грудной ребенок... твой, между прочим, ребенок... и когда жене нужна, позарез нужна — тривиально — помощь, поддержка, руки, бог с ней, с любовью, уж не до любви...

Знал же бывший, оглаживая фирменные ножки секретарши, что дома ждут купать дочку, и пеленки кипят на плите, а у жены — температура, мастит и выспится она когда-нибудь в следующей жизни? Всё знал, всё понимал, и его наманикюренная мисс «Сейчас я соединю вас с директором», всё знала.

До сих пор интересно, какие оправдания они себе придумывали? Ведь нельзя жить, точно зная, что делаешь гнусность? Ведь нельзя? Ведь приходится как-то обосновывать свои поступки, как-то обелять себя — в своих же глазах, находить себе-любимому какие-то извинения?

 

«Да, мое поведение выглядит немного неблагородным, эээ, чуть-чуть, самую малость. Но тому есть оч-оч веские причины».

 

Ну и какие?

Замуж по залету никто его не тащил, сам ухаживал, сам о неземных чувствах квакал, цветочки дарил, колечки, мишек плюшевых. Дочь, крохотуля кареглазая, на него похожа, не отвертишься. Ни тебе злой тещи, ни квартирного вопроса. Просто кругом облом.

Не иначе, дело в  Большой Любви.

Многие почему-то уверены, если с ними случилась Большая Любовь, то всё. Контрамарка. Пропуск в мир избранных. Индульгенция. Твори что хочешь, по любым головам иди, пританцовывая: у нас — Любовь, нам можно.

А вот ей почему-то казалось, что предательство и любовь — они как гений и злодейство. Несовместны. Не любовь это, даже если выглядит похоже. Обманка. Бледная поганка, маскирующаяся под благородный шампиньон.

Если способен на гадость, то неспособен на любовь. Или-или. Точка.

 

Дул ветерок, гнал по овсу мягкие шелковистые волны. Волновался овес. Наверно, за нее волновался.

Она выбралась из машины и села на землю, прислонившись спиной к теплому машинному боку. В сотый раз посмотрела на телефон.

Подругам можно позвонить. Подруг у нее было три, две близкие и одна — очень близкая.

Позвонить.

Да. Это нормально: позвонить близкой подруге... а лучше — очень близкой... и вывалить на нее мешок проблем. Так все делают. Со школы известно: давление — это сила, деленная на площадь. Чем больше площадь, тем легче жить. Поэтому подруг надо выбрать по габаритам. Она снова хихикнула, уже немного уверенней.

 

Загвоздка была в том, что она не умела жаловаться подругам. Как-то так уж вышло.

Она всегда была благополучной, относительно. Их жизни складывалась еще сложнее, их чаще и конкретнее било по головам, их неприятности всегда были весомее, чем ее мелкие траблы. Как говорится, у кого суп жидкий, а у кого жемчуг мелкий. Она и помалкивала про свой жемчуг.

Не начинать же сейчас: «Девочки, оказывается, я совсем не знаю свою дочь...»

Это я-то, которая... Холера, где полотенце?

 

Не в тесте дело, и не в беременности.

— Полькин, ты сейчас с кем-то встречаешься?

— Не, ни с кем. Ма, ну ты же знаешь, я бы сказала.

— А Толик?

— О-оо, мам, опять «Толик». Что «Толик»? Расстались мы, окончательно. Сама же видишь: не звонит, не приходит. Все, конец, финиш. И давай не будем больше про Толика. Нет его. Помер Толик, и пусть покоится с миром.

 

Когда-то давно, в анкете, на вопрос «почему вы хотите ребенка» она написала: «хочу вырастить себе друга».

Восторженная идиотка.

И эту сказку она честно пыталась сделать былью. Шестнадцать лет. Наивная дура.

Дура, дура, дура, дура!

 

Ожил телефон.

— Мама! Только не бросай трубку. Я хочу объяснить...

 

* * *

Она сидела в овсе, посреди поля, посреди мира. Звонил телефон...

«Экстракт пиявки». «Взлетно-посадочная полоса» — «24 часа поделить на 2 кота»«Штрих-код Андрея Рублева». Киносценарий (пародия)«Какао и камра». «Кошки с аналитики»«Жениться на принцессе»«Весы, Инв. № 12-753 Б.»

Более ранние рассказы:

«Зимний дебют 2006». Е-сборник в формате PDF. Объем 1530 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

«ИнтерЛица». Е-сборник форумных комедий в формате PDF. Объем 970 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

лучшие кухонные весы электронные.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com