ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Андрей ВЕТЕР


http://www.wind-veter.narod.ru/

Андрей Ветер — автор, который работает в самых разных жанрах. Его перу принадлежат такие громкие книги, как «Тропа», «Под сводами высокой лжи», «Магистры времени» и другие произведения.

Он не ограничивается рамками этнографических приключений, пишет о кинематографе, разведке, уголовном розыске.

В соавторстве с Валерием Стрелецким написал книги «Случай в Кропоткинском переулке» и «Я, оперуполномоченный» — два романа задуманной трилогии, посвященной работе советской милиции перед крушением СССР.

 

СНЕГ 1922

Метель началась в тот самый момент, когда Тимохин вывел из задымлённого чума старика по имени Тэваси, подталкивая его револьвером в спину. Снег всколыхнулся в каком-то бешеном порыве и жгучими иглами впился Тимохину в лицо, сразу облепив тёмно-синий суконный шлем, украшенный зелёной нашивной звездой. Обычно поверх зелёного пятиконечника крепилась красная металлическая звезда, но Тимохин давно потерял её.

— Вот чёрт! — гаркнул он и раскашлялся, поперхнувшись глотком ледяного воздуха.

Старый Тэваси беззвучно шевельнул тонкими губами, словно пережёвывая что-то, и взгляд его узких глаз, утонувших в глубоких морщинах, скользнул по припорошенной снегом, светло-серой шинели Тимохина и по зелёным ромбовидным петлицам с надписью «ГПУ».

— Надеешься, что мы застрянем тут из-за метели, старик? — проворчал гэпэушник. — Ошибаешься. Всё одно поедем.

В голосе Тимохина не чувствовалось ненависти ни к Тэваси, ни к остальным самоедам, только бесконечная усталость. Тэваси не ответил. Его длинные седые волосы плясали на ветру. Он не проронил ни слова с той минуты, как в его чуме появился Тимохин, известный среди самоедов как Больное Сердце.

— Боль в твоём сердце не даёт тебе покоя, — проговорил громко Тэваси, глядя в прищуренные глаза гэпэушника.

— Молчи, молчи, старый хрыч. — Тимохин поёжился, натянул пониже шлем и застегнул на подбородке опущенные отвороты шлема. — Доберёмся до района, уж там-то с тобой знающие люди поговорят. — Его слова прозвучали без угрозы, почти равнодушно. Так говорят люди, измученные бессонницей и получившие, наконец, возможность опустить голову на подушку. Тимохин уже почти чувствовал эту подушку. К вечеру он надеялся добраться до Успенской фактории, где можно будет отоспаться, а через день двинуться в районный центр и сдать шамана начальству.

Тэваси остановился и посмотрел на поджидавших его возле саней двух красноармейцев; у каждого за спиной висела винтовка. Их фигуры в длинных шинелях и остроконечных шлемах выглядели таинственно в клубившейся снежной каше. Чуть поодаль различались в свинцовой вечерней серости очертания ещё нескольких человек — самоеды безмолвно наблюдали за арестом шамана. Казалось, жители крохотного самоедского стойбища были загипнотизированы происходящим. Они стояли столь же безучастно, как и расплывчатые контуры конусовидных жилищ за их спинами. За последние два года люди рода Щуки не раз уже видели, как Больное Сердце увозил кого-нибудь из их соплеменников. И никто из увезённых не вернулся. Теперь Тимохин приехал за шаманом.

— А вам чего надобно?! — негромко крикнул Тимохин самоедам, словно огрызаясь на немой укор. — Все вы тут заодно, сволочи! Думаете, я не дознаюсь, где вы прячете от нас своих оленей? Дайте срок, уж я всех вас выведу на чистую воду! — Тимохин взмахнул рукой, сжимавшей револьвер. Другой рукой он придерживал тяжёлую, на сыромятном ремне, кавалерийскую шашку. Шашка в здешних условиях не была нужна и даже мешала, но отказаться от неё означало для него — отказаться от взвихренного кавалерийского прошлого, то есть почти от всей той жизни, которую он считал настоящей. — Чего остановился, дед? Особого приглашения ждёшь? Сейчас пальну тебе в затылок, и будет тебе приглашение сразу на тот свет!

Подойдя к упряжке, Тэваси сначала погладил оленей, шепнул им что-то, затем опустился на скрипнувшую нарту и набросил на голову меховой капюшон.

Тимохин сунул револьвер в кобуру и посмотрел на красноармейцев.— Куда Матвей подевался? Матвей!

— Тут я, товарищ начальник.

Перед Тимохиным появился из снежной мглы человек с меховой одежде. Матвей был из самоедов, он давно уже оказывал помощь сотрудникам ГПУ в качестве проводника. Даже в родное стойбище приводил неоднократно людей с зелёными звёздами на остроконечных шлемах. Никто из самоедов не понимал Матвея: почему он старался из всех сил угодить чужакам, почему был суетливо-услужливым?

— Может, ты зол на нас? — как-то раз спросил Матвея кто-то из стариков. — Зачем злых русских к нам водишь? Чем тебя обидел твой народ?

Матвей лишь криво ухмылялся на такие слова, не открывая тайников своей души, потирал руки. Но однажды, заглянув в дом своей двоюродной сестры, всё же проговорился:

— Мне русский начальник обещал оленей дать. Я всегда безоленным был, долго работал на Яптуная, но ничего не получал от него. Теперь Яптуная в тюрьму посадили, тяжёлый замок на дверь навесили, а мне сто оленей за это обещано.

— А за что Яптуная арестовали? — спросила сестра.

— Бедняков работать на себя заставлял. Меня заставлял, всю мою семью заставлял. Теперь у меня тоже олени будут...

Сейчас, стоя перед Тимохиным и по-собачьи глядя на него из глубины огромного капюшона, Матвей думал о том, как бы отговорить начальника от поездки в такую метель.

— Садись, — сказал Больное Сердце.— Плохая погода, товарищ начальник, шибко плохая. Пути совсем нет.

— Сам вижу, что плохая, — отмахнулся гэпэушник. — Только времени у меня нет прохлаждаться тут.

— Заплутаем, — с опаской произнёс Матвей.

— Я тебе заплутаю! — Тимохин сунул револьвер под нос Матвею. — Хочешь помешать проведению ареста? Я тебя самого в подпол посажу!

Увидев дрогнувшие губы проводника, Больное Сердце ухмыльнулся и спрятал оружие в кобуру на плечевом ремне.

«Тоска, беспробудная тоска», — подумал он, обводя взором мутные очертания самоедских чумов. Он пошарил рукой в кармане шароваров и достал кисет, чтобы свернуть папиросу, но передумал.

— Кончай разговоры разговаривать! — приказал он красноармейцам, хотя они стояли молча. — Двигаем отседова!

Тимохин плюхнулся в нарту, Матвей с недовольством посмотрел в сумрачную даль и, взяв в руки длинный каюрский шест, опустился рядом с Тимохиным. В их сани, запряжённые парой оленей, не помещался больше никто. Вторая нарта была грузовой, в ней предполагалось вести шамана с конвоирами и несколько тюков, набитых пушниной; в упряжке стояло четыре белых оленя, у двоих из которых рога были спилены.

— Чего стоите пнями? — Тимохин снова повернулся к конвоирам. — Ефимов, ты оглох, что ли? Мать твою...

 

* * *

 

Сани замерли.

— Никак ты дорогу потерял? — рявкнул Тимохин сквозь ветер и потеребил, приподнявшись на санях, Матвея за плечо.

— Ничего не пойму, — отозвался Матвей едва слышно и остановил оленей.

В стремительном движении серого воздуха, наполненного белыми хлопьями, угадывались контуры соседних саней.

— Не отставать ни на шаг! — срываясь на кашель и размахивая рукой, крикнул Тимохин красноармейцам. Те что-то ответили, но метель проглотила их слова.

Матвей слез с саней и сказал, всматриваясь куда-то в глубину снежного неба:

— Чую дым, где-то рядом чум, но точно не пойму.

Он поднялся и, словно заворожённый, шагнул в снежную муть.

— Куда?! — крикнул Тимохин.

Матвей не отозвался и сразу исчез в пурге.

— Дурак! — злобно сплюнул один из красноармейцев, подойдя к нарте, на которой сидели Тимохин и Тэваси. — Куда нам теперь?

— Эй, старик, — буркнул Тимохин, нагнувшись к шаману, — подсказывай, куда ехать.

Тэваси выглянул из глубины капюшона и беззвучно шевельнул губами.

— Что ты говоришь, старый пень? — крикнул гэпэушник и задохнулся в очередном приступе кашля.

Олени вдруг тронулись и потянули нарты влево. Через пару минут впереди вылепился сильно заваленный снегом конус самоедского жилища.

— Стой! Поднимайся! — скомандовал Тимохин. — Отдыхать будем.

Чум внутри был довольно просторен. В центре был разложен костёр, от которого по жилищу носился едкий дым. Привыкнув к мерцающему свету, Тимохин разглядел несколько фигур. Рыжебородый хозяин явно был не самоед. Позади рыжебородого виднелась молодая женщина, должно быть жена. Слева от костра сидела, сильно сгорбившись, старушка, резавшая заячью тушку на куски. В глубине чума сидел мальчишка лет восьми.

— Кто такие? — простуженно прохрипел Тимохин вместо приветствия.

Рыжебородый молча указал вошедшим место справа от входа. На снегу были настланы доски и покрыты оленьими шкурами.

— Сбились с пути? — спросил хозяин.

— Сбились, — кивнул Больное Сердце, стряхивая с шинели снег. — А ты кем будешь?

— Аникин Степан, — спокойным голосом ответил хозяин, посмотрел на Тэваси и поднёс ко рту костяную курительную трубку.

— Промышляешь? — Тимохин огляделся и опустился перед огнём, положив шашку на колени. — Степан Аникин? Из соседнего уезда, что ли? Не помню я тебя что-то. Чёртова погода! Матвей, сволочь, теперь точно замёрзнет.

— Матвей? Следопыт, что ли? Матвей Лысый? — уточнил Степан.

— Он самый, — отозвался один из красноармейцев.

— Знаешь его? — спросил Тимохин хозяина.

— Его тут все знают, он у вас, я слышал, вроде охотничьего пса.

Тимохин заметил, как взгляд Степана зацепился за ромбики с буквами «ГПУ».

Старая женщина неторопливо поднялась и вышла из чума. Вскоре она вернулась и бросила несколько больших комьев снега в котёл, который повесила над костром.

— Вы из стойбища Щуки, как я погляжу, — заговорил Степан после непродолжительной паузы.

— Да, — Тимохин мотнул головой в сторону Тэваси, — за шаманом ездили. Велено его в район свезти. Скоро всю ихнюю породу выведем.

Повисло молчание.

Вода в котле вскипела, и старуха бросила туда куски зайчатины. Когда всё сварилось, старуха выловила куски мяса и разложила их по деревянным плошкам, тёмным от въевшегося в них жира.

— Откуда сам-то? — спросил за едой Тимохин.

— Смоленский.

— А сюда что ж? Сослан был при старом режиме?

Степан кинул.

— В пятнадцатом году, с тех пор я тут. — Тёмно-карие глаза смотрели из-под рыжих лохматых бровей очень пристально.

— Из политических или по уголовной линии?

— Из политических, — без особого энтузиазма ответил Степан.

Тимохин заметно оживился.

— Но ведь мы царизм уж пять лет как сковырнули. Какого же лешего ты здесь прозябаешь, товарищ Аникин? Почему в революционный строй не вернулся? Сейчас нам партийцы старой закалки как никогда нужны.

— Прижился я в этих местах, ладно мне здесь, — отозвался Степан.

— В этой чёртовой глуши? — не поверил Больное Сердце и переглянулся со своими спутниками.

Степан снова набил трубку и закурил.

— Я нашёл, что хотел, — сказал он. — Охотой живу, никуда не бегу, не рвусь.

— Послушай, товарищ Аникин, — проговорил Тимохин, внимательно вглядываясь в бородатое лицо Степана, — лицо мне твоё будто знакомо... Ты в девятьсот пятом в Москве случаем не был?

Рыжебородый и посмотрел на гэпэушника сквозь расплывшееся облачко табачного дыма.

— На Пресне был, — сказал он с расстановкой, — под красным флагом на баррикадах стоял, от казаков метку шашкой получил, аккурат здесь чиркнули, — Степан указал пальцем на затылок. — Уйти не смог, угодил за решётку.

— То-то я смотрю! — обрадовался Тимохин. — Мы ж с тобой на Триумфальной во время митинга в одной дружине ходили. Не припомнишь? Ты меня, когда солдаты стрелять начали, раненого выволок оттуда. Ну? Неужто не вспоминаешь? В подвале ты меня перебинтовывал, руку мне вот тут, ниже локтя подбило… Тимофей я… Тимохин… С нами ещё товарищ Штык был, помнишь?

— А-а-а... Так вот, выходит, где снова свиделись, — улыбнулся Степан. — Как рука-то, пулю вспоминает?

— Иногда ноет. Да меня с тех пор пять раз свинцом ковыряли на Гражданской. Дело привычное, — сказал Тимохин не без гордости.

— Человек ко всему привыкает.

— Вот тут я с тобой не соглашусь, друг. Я здесь второй год мытарюсь уполномоченным ГПУ, а привыкнуть не могу. Да и не хочу привыкать. Я к лобовой атаке приучен, к кавалерийскому топоту, а не к этой оленной волынке... Тьфу! Не понимаю, что ты делаешь тут, товарищ Аникин.

— Живу. — Степан почесал бороду.

— Подальше от людей, что ли, ушёл?

Степан промолчал.

— Может, ты с революцией в чём разошёлся? — спросил Тимохин.

— Разошёлся? Пожалуй, особливо ни в чём. Просто революционного воздуха я наглотался досыта, — Степан пыхнул сизым дымом, — мне этого удовольствия больше не надобно. Это всё в прошлом.

— Нет, товарищ, зря ты так говоришь. Молодость наша революционная осталась в наших сердцах навечно. — Тимохин с любовью погладил лежавшую на коленях шашку, в глазах его вспыхнул огонёк воспоминаний. — От тех дней и тех мыслей просто так не отвернёшься.

— Я перекипел, — проговорил Степан с неохотой, — ушла из меня вся эта пена.

— Что за пена? Уж не революцию ли ты пеной называешь?

— Вот именно. Огня много, кровищи — ещё больше. А про обыкновенную жизнь за всем этим побоищем никто думать не думал, некогда людям стало хлеб сеять, баб любить, скотину разводить. Зачем же тогда мы революцию затеяли? Зачем этот пожарище на всю страну? Неужто только ради смертоубийства, ради расстрелов и виселиц? Разве революция задумывалась, чтобы простолюдины ненависть свою излить смогли? Разве не ради справедливой жизни?

Было видно, что Степан с болью относился к этой теме; он бы и рад был промолчать, но настоявшаяся в душе печаль поднялась до краёв и требовала, чтобы её выплеснули.

— Что ты мелешь такое, товарищ? — воскликнул один из красноармейцев.

— Никак ты суть революции под сомнение ставишь? — сощурился Тимохин. — Спокойного мещанского прозябания захотелось? Тепла и уюта?

Степан удивлённо посмотрел на гэпэушника и хмыкнул.

— Оно и видно, что я выбрал для себя дорожку полегче. — Он покачал головой. — Самое что ни на есть мещанское жильё — чум. Уютно и беззаботно, так, что ли?

— Кхм, — Тимохин откашлялся, — не понимаю я тебя, товарищ Аникин. Странно мне всё это слышать. Странный ты элемент. Отколовшийся от революции, сбившийся с пути, несознательный...

— Почему же сбившийся? — Степан с наслаждением пососал курительную трубку. — Наоборот, я воротился на нормальную лыжню. Я по человеческой жизни истосковался, покуда в революционном подполье жил, как крыса.

— Это что за слова такие!

— А ты брови не хмурь. Мне ли не знать, что такое подполье. Бомбы готовили, ограбления банков организовывали, подгрызали какие можно устои, чтобы государство рухнуло побыстрее. А кто у нас на пути возникал, тех давили нещадно. Кровавый вихрь революции! Это всё по молодости хорошо звучало, пока мозги были зелёные, недозревшие.

— Это как же ты смеешь...

— Революция делалась ради человека, но про человека-то никто из нас, оказывается, не думал. Да ты на себя сейчас посмотри. Я про тебя много разных слов от самоедов слышал. Арестовываешь, расстреливаешь. Скоро ты на здешних просторах никого не оставишь. Но растолкуй ты мне: для кого ты стараешься? Кому будет нужен этот край, когда ты всю Самоядь изведёшь? Сам-то жить ты здесь нипочём не хочешь, ты ненавидишь Север, а всё туда же — перемены насаждаешь, вершишь революционный суд! Оставь эту землю тем, кому она нравится такой, какая есть. Уезжай отсюда... Впрочем, куда тебе! Ты теперь только исполнять приказы умеешь, палачу собственные мысли ни к чему.

— Это кто ж палач-то? Не меня ли ты таким словом позоришь?

— Так ты и есть самый настоящий палач, очень даже исполнительный палач, усердный.

— Замолкни, контра! — Тимохин подался вперёд всем корпусом.

— Тебе нравится чувствовать себя командиром, — голос Степана Аникина сделался металлическим, — нравится осознавать, что ты вправе швырять в кровавый котёл новые и новые жизни. Все вы такие... революционеры: только и желаете власть свою показать, упиваетесь вы властью, пуще водки она вас хмелит! Революция лишь для того и нужна, чтобы новых людей к трону привести. И ежели ты, Больное Сердце, не понял этого, то ты не понял ни черта за весь свой долгий боевой путь!

— Я тебя, шкуру, арестую сей момент за контрреволюционную агитацию, — побелел Тимохин.

И тут Степан каким-то неуловимым движением вскинул невесть откуда взявшуюся двустволку и направил её на гэпэушника. Тимохин застыл, растерянно оскалившись. Ещё через секунду за спиной Степана поднялась во весь рост молодая женщина, винтовка в её руках решительно смотрела на красноармейцев.

.....................................................

 

Весь рассказ — в zip-файле. Формат htm, 31 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Альманах 1-10. «Смотрите кто пришел». Е-книга в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,9 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Снег 1922 — Сочинительство сказок, или Стирка грязного бельяЛето большой грозы

Проза — Критика, рецензии

На нашем сайте форте лав купить недорого

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com