ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Вадим ВАЛЮКОВ


РАССКАЗЫ

РАСПЯТИЕ

Городок Горохов спал. Маленький и тихий обычно, в эту зимнюю лунную ночь он казался еще тише, отчего выглядел совсем крошечным. Бойкие собаки, уже с вечера не пропускавшие даже слабого стука калитки где-нибудь на окраине и уж тем более — подозрительной тени, сегодня молчали, пряча носы под пушистыми хвостами. Холодно. Стояли крещенские морозы, и местные жители, вырвавшись из вихря новогодних праздников, отсыпались.

Надо заметить, что назвать Горохов тихим мог лишь человек непосвященный. Да, внешне городок выглядел довольно мило: ровные, чистые улицы из белых домов с зелеными крышами, всевозможные палисадники, скверики, скамейки настраивали приезжего на приятный лирический лад. Но пожив в Горохове несколько дней, гость замечал странное несоответствие между обликом города и его обитателями. Может быть, местные жители и не были столь уж грубыми людьми, какими рисовало их воображение путешественника, но на фоне светлой перспективы любая дерзость представляется особенно неприятной. Ну кого, спросим, удивила бы на многолюдных улицах шумная компания или злая продавщица мороженого? Здесь же каждая недостойная выходка, каждое неприличное слово выглядели настолько ужасно и неестественно, что приезжий, увидев или услышав подобное, ошарашенно останавливался или же, наоборот, ускорял шаг.

Праздники в Горохове проходили шумно, но скучно. Утром, едва только яркое, теплое солнце выкатывалось на крышу самого высокого здания, подвыпившие граждане спешили на городскую площадь. Если вы думаете, что там их ждало что-то интересное и необычное, то — ошибаетесь. Площадь была пуста, и лишь постепенно, наполняясь народом, начинала шуметь, распевать песни, а порой и пускаться в пляс. Да, местные жители умели веселиться. Умели и культурно отдохнуть: старенький театр, кинематограф и летняя сцена в небольшом парке никогда не бывали пустыми. Толк в искусстве гороховцы знали, и вообще, когда дело касалось чего-то возвышенного, были необычайно деликатны: ну посудите сами, смогли бы невоспитанные люди, пробираясь по головам сослуживцев, соседей и просто знакомых к билетной кассе каких-нибудь залетных гастролеров, обращаться друг к другу исключительно на «вы»?

 

Был в городе и музей. Когда-то давно местный купец и художник, словом — неисправимый чудак, потратил все состояние на коллекцию картин. Выставив ее на всеобщее обозрение в собственном доме, а затем передав все в дар городу, он со спокойной совестью отправился в долговую яму, где, по слухам, и преставился. А коллекция — картины оказались известных итальянских мастеров — расцвела, обрела поклонников и меценатов, словом, глубоко пустила корни в этом скромном и немного неподходящем месте.

Шли годы. Музей расширялся, приобретал новые картины, и сейчас никто уже не смог бы вспомнить, когда среди его экспонатов появилась старая темная икона с изображением распятого Христа. Огромный образ поместили в одном из самых крошечных залов, но почему-то именно здесь по праздникам и выходным больше всего собиралось народу. Распятие стало символом города, его гордостью и, если хотите, славой. Любой приезжий на вопрос, где можно провести свободный час-другой, получал неизменный ответ:

— Сходите к распятию...

И человек шел, любовался и восхищался, а потом рассказывал о необычной иконе дома, и его домочадцы тоже радовались и восхищались.

Так вот, в эту зимнюю лунную ночь, когда весь город, вместе с жителями, гостями и собаками сладко дремал под шорох зеленоватых снежных хлопьев, в одном из окошек музея горел свет. Иногда к мутному замерзшему стеклу приближался сгорбленный силуэт старушки. Постояв несколько минут, он снова исчезал в теплом, уютном пространстве. Несмотря на поздний час, женщина не спала и, судя по частым перемещениям ее тени, то и дело вырастающей под потолком до неимоверных размеров, спать не собиралась.

Это было действительно так. Настасья Петровна даже не думала ложиться, хотя и могла — в углу стоял ворчливый кожаный диванчик, — она охраняла картины. Нет, конечно же у музея был настоящий сторож — Фомич, высокий худой мужик лет пятидесяти, аккуратно напивавшийся раз в две недели до синих крокодилов. Вряд ли администрация стала терпеть его художества, но дело в том, что в другое время Фомич был очень полезным и надежным работником. К тому же, о своей отлучке он всегда предупреждал заранее и честно. Да и подмена ему нашлась как-то безболезненно: Настасья Петровна сама вызвалась выручить сторожа. Благодарный Фомич за полчаса починил шаткий стул, на который старушка давно садилась с опаской, и громким, уже нетрезвым голосом объявил:

— Петровна! Если что по хозяйству — токо намекни...

Настасье Петровне нравилось оставаться одной в огромном безмолвном здании. Проходя по гулким залам, она разговаривала с картинами, точнее — с людьми на них изображенными: делилась впечатлениями, спрашивала совета. И призраки ей отвечали: кто улыбкой, кто взглядом, кто наклоном головы... Перед распятием старушка обычно задерживалась, но уже молчала, пристально вглядываясь в измученное лицо Спасителя.

Утром приходили работники музея, здоровались, или просто кивали, и сонно разбредались по местам. Шла в свой зал и Настасья Петровна.

Это была тихая старушка. Настолько тихая, что спроси у сослуживцев ее фамилию, никто сразу бы и не ответил. Одевалась она всегда в одно и то же, серо и незаметно: коричневая вязаная кофта, темная юбка... Прическа-хвостик и очки в квадратной оправе еще больше добавляли обыкновенности. Нет, впервые увидев Настасью Петровну, точнее — встретившись с ней взглядом, что впрочем бывало довольно редко, случайный прохожий останавливался как вкопанный, сам не понимая отчего, но едва она проходила мимо, — начинал сочувственно разглядывать сухонькую женщину, на редкость некрасивую и невзрачную, и уже нескоро забывал о встрече и о странном щемящем чувстве, оставленном в его душе неизвестной.

На работе Настасья Петровна появлялась в одно и то же время: негромко здоровалась, снимала пальто и усаживалась на обшарпанный мягкий стул. Когда в музее бывали посетители, она редко смотрела в их сторону и вообще старалась сделаться как можно незаметней. Если же кто-то обращался к ней с вопросом или просто бросал реплику, Настасья Петровна застенчиво улыбалась и, не поднимая глаз, отвечала ровным и неожиданно красивым голосом.

 

Как-то раз, вопреки заведенной схеме, Фомич не загулял. Удивленная и немножко расстроенная смотрительница отправилась домой. На душе было грустно и, одновременно, — тревожно.

Спать в этот вечер она легла позже обычного, долго ворочалась, а когда часы пробили полночь, вздрогнула и села на кровати. Еще не понимая причины беспокойства, начала медленно одеваться... «Распятие!» — похолодело в груди у старушки. Накинув пальто, она выбежала во двор; окна в доме директора музея еще светились, и Настасья Петровна бросилась туда.

— Марк Андреевич!.. Марк Андреевич! — Женщина колотила сухими кулачками в кожаную обивку дверей. — Распятие падает!

Запыхавшись от быстрой ходьбы, грузный директор и смотрительница ворвались к изумленному Фомичу.

— Скорее! — Старушка первая забежала в зал, где висела икона.

Сторож зажег свет: распятие, слегка покачиваясь от потока воздуха, который образовали взбудораженные люди, висело на одной тонкой веревочке, готовое вот-вот оборваться.

На следующий день народ обсуждал происшествие: было странно, что прочные нити перетерлись в одну ночь и чуть не лишили музей, да что там — город! — самого дорогого. Икона действительно была очень старой, ветхой и неизбежно разлетелась бы на куски, не подоспей служащие вовремя. Все поздравляли Настасью Петровну, она же скромно, счастливо улыбалась.

 

Прошли две недели, и Фомич снова попросил смотрительницу заменить его на посту:

— Петровна, душа болит...

Женщина только сочувственно вздохнула.

Закрыв за служащими двери, Настасья Петровна не спеша поднялась в дежурную комнату и присела на диванчик. Было время ужина, но есть не хотелось. Она достала из сумки маленькую книжку и стала читать. Внезапно хлопнула калитка. Старушка вздрогнула, подошла к окну: действительно, калитка болталась на одной петле и с каждым порывом ветра норовила оторваться совсем. Смотрительница вздохнула, подумала, что нужно будет сказать сторожу, пусть починит, потом снова села на диван. Голова у нее кружилась, во рту пересохло. «Чаю бы...» — Она хотела подняться и включить плиту, но не шелохнулась. Вопреки обычаю, женщина прилегла на диван, неловко подогнула ноги. Как-то само собой вспомнилось детство, мама. По щеке старушки прокатилась слеза...

За окном выла метель...

 

Город спал тяжелым, хмурым сном. Ни фонаря, ни свечки не встретил бы прохожий, пройдись он хоть от начала — до самого конца главной улицы. И только одно-единственное окошко горело в эту мрачную вьюжную ночь. Заглянув в него, путник смог бы разглядеть обычную комнату с крашеными стенами, в углу которой стоял потертый кожаный диванчик. На нем лежала старушка в коричневой вязаной кофте и длинной юбке. Глаза ее были закрыты, острый носик смешно и гордо смотрел вверх, а на губах светилась тихая, ласковая улыбка.

Ночной экспресс

Нет ничего хуже, чем оказаться в пустой захолустной гостинице в зимнюю лунную ночь. По крайней мере, именно так думал молодой писатель Семечкин, ворочаясь на казенной кровати, старой и скрипучей. Яркие, пышные звезды, изумрудные сугробы и фиолетовое небо не дадут заснуть кому угодно, а уж тем более — тонким романтикам, к каковым причислял себя Семечкин. Истерзав вконец подушку и запутавшись в простыне, он решил встать. Подойдя к окну, молодой человек увидал, что мимо гостиницы прошли люди. Потом — еще и еще... «Странно, — подумал он, — куда бы это?» И неожиданно вспомнил: «Ночной поезд!» И как он не заметил пакеты и чемоданы в руках прохожих!.. Семечкин невольно позавидовал уезжающим. Сам он должен был отправиться домой лишь через неделю, что придавало его, и без того незавидному положению, роль мученического. «Взгляну-ка на счастливчиков!» — решил он и начал одеваться.

 

Вокзал, несмотря на поздний час, был полон народу. Потолкавшись среди толпы и выпив в буфете чашку кофе, Семечкин почувствовал себя лучше. Он вышел на перрон и как-то сразу обратил внимание на стройную пару, которая стояла в стороне от привокзального шума и желтых уличных фонарей: он держал ее за руки и что-то говорил, девушка улыбалась, кивала головою и отвечала. На вид ей было не больше двадцати пяти: пухлые губки, широко и наивно раскрытые глаза, розовые от мороза носик и щеки... Мужчина же, судя по всему гораздо старше, наоборот, был серьезен и сух. Только один раз он изобразил что-то, напоминающее смех, но вышло это так резко и ненатурально, что быстро спохватился и снова надел, видимо привычную для себя, трагическую маску.

Семечкина заинтересовала странная пара, и он подошел ближе.

— Сережа, ты должен, обязательно должен носить шарф, — поучала она, поднимая мужчине воротник. — Смотри как холодно! — Девушка дунула в сторону, и тонкая струйка пара заклубилась в морозном воздухе.

— Ты же знаешь, я не люблю шарфов... Чем хуже галстук? — Он снова попытался улыбнуться сквозь короткую стриженую бороду, но тут же нахмурился. — Приедешь — сразу напиши...

Девушка промолчала.

«Похоже, брат и сестра...» — Молодой писатель давно уже мнил себя знатоком человеческих сердец.

Подошел поезд. Разномастная толпа бросилась занимать места. Брат и сестра стояли как и прежде. До отправления еще оставалось минут двадцать, и из душных вагонов змейками потянулись в сторону привокзального буфета измученные дорогой пассажиры. Перрон ожил: летали носильщики, суетились провожающие...

— Наташа! — стараясь перекричать шум вокзала, мужчина наклонился к девушке. — Ты не обижаешься? Пойми, мы не можем поехать вместе: у меня работа. Да и другое...

Она поджала губки, глаза с пушистыми ресницами часто-часто заморгали... Девушка отвернулась.

— Ну, во-от... Маленькая девочка, — он старался говорить как можно насмешливей и непринужденней, но получалось — пошло и неестественно.

Наташа резко повернулась, посмотрела на часы и нагнулась за вещами. Мужчина перехватил ее руку, поднял чемодан, и они неторопливо пошли к вагону.

«Точно, сестра...» — Семечкин поплелся следом, делая вид, что кого-то ищет.

 

Усадив девушку на место, незнакомец вышел на платформу. Вагон плавно тронулся. Мужчина поднял руку, но не помахал, а застыл так на несколько секунд. Вдруг он сделал два-три быстрых, судорожных шага за уходящим поездом и остановился. Жалкая, сгорбленная его фигура, как-то сразу постаревшая, замерла на краю темного перрона.

Поборов смущение, Семечкин подошел к незнакомцу:

— Вы провожали сестру?

— Что?.. — Мужчина вздрогнул, затем вымученно улыбнулся. — Нет, не сестру...

Он внимательно посмотрел на молодого человека, как бы соображая стоит ли с ним говорить, и внезапно выдохнул:

— Любовь! Я проводил любовь. — Он еще раз взглянул любопытному мечтателю в глаза, опустил воротник пальто и медленно, как слепой, словно боясь наткнуться на что-то непредвиденное и ужасное, побрел прочь.

Семечкин пожал плечами, хотел было вернуться в гостиницу, но передумал и решительно направился в сторону буфета.

 

В своем номере молодой писатель появился под утро: неторопливо разделся, вялыми, непослушными руками развязал галстук, попытался расстегнуть пуговицы на рубашке, но махнул рукой и упал в кровать. Через минуту он уже спал, мрачным кабацким сном.

«Медный бог», рассказ.

Стихи

http://www.klinika-redwhite.com/ сеть клиник щадящей стоматологии.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com