ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Алекс ТРУДЛЕР


Трудлер, Алекс, 1975 года рождения, Израиль, Беер-Шева.

Эмигрировал в Израиль в середине 90-х.

Лауреат фестивалей «Дорога к Храму» 2014, 2016 в Иерусалиме, «Эмигрантская лира» 2015 в Льеже и «Арфа Давида» 2015 в Назарете.

Победитель (3-е место) интернет-конкурса «Эмигрантская лира» 2015/2016.

Печатался в журналах «Московский Комсомолец», «45-я параллель», «Зарубежные задворки», «Буквица», «Заповедник», «Интерлит», «Сталкер» и других.

 

 

Птицы

 

Вилась дорога вглубь тепла,

из безысходности вела,

где, распластавшись ниц,

я грел пустыню на груди

и верил в небо впереди —

когда б не козни птиц.

 

Они, погоней по пятам,

дышали в хвост сквозным ветрам

и не боялись пут.

Заслышав птичий глас небес,

я брал слова наперевес —

иначе ж пропадут.

 

Слова просились записать,

они сливались в голоса

и растворяли мрак.

Но птицы их клевали зло —

неисчислимое число

летающих бродяг.

 

Был зарифмован путь назад,

я матерился, как Сократ,

и крыл крылатых, но

мне отвечали с вышины,

что — «в птицах нет моей вины,

ищи внизу, сынок».

 

 

тарабарский язык

 

я изучаю на спор тарабарский язык,

нёбо болит, и за небо подвешен кадык,

прошлое время уныло свисает с ушей,

я выгоняю себя на свободу взашей.

 

я прорастаю в поля, словно чахлый бурьян,

втоптанный шагом за славой спешащих славян;

голод за тёткой, за старою бабкой с клюкой,

тянется ветром, который уснёт за рекой.

 

мирный будильник часами минутами спит,

чтобы его не будили за вспоротый стыд,

чтобы коровы чесали бифштексaм бока

из-за незнания чётких основ языка.

 

я провожаю молитвами выжатый день

и поднимаюсь на новую в споре ступень,

руки по локоть в свободе свисают плетьми —

я изучаю язык, позабытый людьми.

 

 

вечная жизнь

 

посреди одичавшей евразии

я ношу расстоянья в груди

эк меня пустотой угораздило

не судим не судись не суди

 

даль неверными полнится криками

для крещенья узка иордань

правда око за око навыкате

а как выкатит выколи глянь

 

рубят головы мирные граждане

чтобы дважды не чистить ножей

будут чистые их выгораживать

им бы кожи нарезать свежей

 

новобранцы призыва любовного

вяжут песню на горле как жгут

по углам развелись уголовники

и от запаха серного мрут

 

берегись миротворцев пожалуют

на разрытую землю любви

заходи на свечу запоздалую

и цветок у дороги сорви

 

кинь под ноги что пахнут могилами

в тёплый саван от зла завернись

рвёт рубаху прощается с милыми

непутёвая вечная жизнь

 

 

about love

 

не ропщем мы на ветхую обитель —

час не ровён, остался только час.

в стране слепых написано: смотрите.

и мы глядим, как кто-то смотрит нас.

 

бывает, горю не протянешь руки

на помощь и наотмашь — от души.

не помогают выдумки и трюки —

и хоть ты кол на голове теши.

 

мы связаны и ждём, когда приплюснет

печатью с гравировкой «навсегда»,

нам склёвывает время с лёгкой грустью

по камешку ушедшие года.

 

не ведаем, куда что проникает.

однако из бессмертия — насквозь —

летит любовь в наивности нагая

и сердце на лету сгребает в горсть.

 

 

по прогнозам

 

а по прогнозам, завтра опять война,

небо намажут тоненько на горбушку,

чтобы, набравшись беленькой дочерна,

прятать воспоминания под подушку.

 

к старости превратился запас рублей

в сладкий больничный привкус лекарств и пота,

и (за глаза) прощальное — «не болей» —

кажется продолжением анекдота.

 

ангелы точат — к чёрту! — карандаши,

правят проекты завтрашнего салюта,

прошлое выгибается: «не спеши»,

капая в настоящее по минутам.

 

милостыню подайте — хоть парой слов!

я не прошу богатства и долголетья,

кто их поймёт — непуганых докторов...

а по прогнозам, завтра уже не светит.

 

 

на раз-два-три

 

на чёрные веки последних стихов

из печки садится зола.

она пробуждает слепых стариков,

чья повесть, как сажа бела.

 

шатаясь и шаркая выйдут на свет,

где шамкая и не стыдясь

читают про небо, которого нет,

про землю, которая грязь.

 

читают про смерть в окаянные дни,

про бедность и каторжный труд,

про то, что с рожденья не помнят они,

зачем их по строчке ведут.

 

про то, что на людях господь нелюдим,

не ходит на исповедь в дом,

про то, что забыты по старости им

стоящие там — за постом.

 

про то, что устали писать по воде,

предчувствуя выход в тираж,

из века прошедшего в нынешний, где

отчётливей: «отче, ты — наш».

 

лениво вращает вода жернова,

на старцев ворчит колесо.

собака не лает — ушёл караван.

стихи догорают — и всё.

 

 

болиголов

 

малый цветок удачи

выброшен на асфальт.

«что тебе нужно, старче?» —

рыбки в окно стучат.

 

дом на чернильных ножках

кляксой ушёл на дно.

небо над ним по крошкам

птица клюёт смешно.

 

в белом плаще с подбоем

ловит слова туман,

пахнет туман левкоем,

выданным за тимьян.

 

редкие вспышки ветра

в тысяче долгих миль,

в тысяче километров

пряно цветёт ваниль.

 

сквозь череду черёмух,

в дымке ночных костров

лечит мою саркому

кроткий болиголов.

 

 

Веласкес

 

Привычно почернел до темноты

дождливый день, бегущий краем моря.

Признание украсило холсты

Веласкеса, который также чёрен.

 

Всё так же глух старик ко тьме времён,

подслеповат прищур севильской ночи,

картинный вздох в пространство устремлён —

к прелестнейшей из королевских дочек.

 

На затемнённый зеркалом портрет

Венеры, что изогнута как рыба,

не падает укрытый тенью свет

от зрительских насмешливых улыбок.

 

Рябые мойры полотно плетут,

черня в ковре условности приличий,

метаморфозы рушатся, но труд

художника пугающе трагичен.

 

Сильней инстинкт изгнания раба

из гения, когда, надрезав кожу,

тот просит у бессмертия: «Избавь», —

и заточённый в рамки шепчет: «Боже».

 

А в темноте (с оглядкою на сон)

рыдает дождь, больной испанским гриппом.

Веласкес умирает за поклон

очередному глупому Филиппу.

 

 

гордей

 

за пределы метёт, заливает округу погодой,

целлюлитное небо свисает узлами дождей.

разрубает узлы по ему лишь известному коду

аритмичный подагрик — гордей.

 

череду голосов провожая подкожною дрожью,

он бредёт вдоль толпы по одной из нехоженых троп.

под лучами весны он от холода скуки скукожен

и меняет количество стоп.

 

грязь марает лицо — это время садится в карету.

тяжело? тяжело! не укрыться. ни в лес. не свернуть.

время тянет вперёд по руке, по удару, по метру —

вот ещё! вот немного! чуть-чуть!

 

половина знакомых повисла на сломанной строчке,

половина друзей провалилась под ноги чужим,

но прямая кривой не всегда выходила короче,

и не слаще отечества дым.

 

черновой вариант получился похожим на правду —

и свеча догорела, и ногу от марша свело.

но не ропщет гордей и на людях картинно картавит,

продвигаясь за новым узлом.

 

 

из памяти

 

из памяти черпаю что-то совсем по крупицам

родных узнавая забытых за новым героем

и хочется снова по пыльным чуланам возиться

искать и делиться замерзшим от времени горем

завязывать петли узлы заплетать мимоходом

неправильный прикус скрывая духовною скрепой

и чувствовать частью себя подменяя народом

волшебно смешно безрассудно безумно нелепо

 

 

Шесть

«число погибших в Катастрофе составляет шесть миллионов человек»

мальчишка играл в войну и скрывался от немцев,

тишину разрывал лишь шорох и шёпот мыший:

на черной планете от боли скрипели дверцы,

и пепел садился на пальцы и падал выше.

 

мальчишка, элоhим гадоль*, но не знает польский,

надежда сыреет — солдаты стареют рано,

за горизонтом таится войско. чужое войско.

а в голове без устали бьют барабаны.

 

мальчишка, сиди, не двигайся. запомни, если

тебя кто-нибудь услышит, игра прервётся.

до тысячи сколько — двадцать? а, может, двести?

но должен остаться один. ты же помнишь горца.

тихо. я ухожу. буду в шесть.

будем вместе.

___________________________

*элоhим гадоль — Господь велик (иврит)

 

 

старик

 

этот старик с красным большим мешком,

чуть крючконосый, с долгим нависшим взглядом,

перемещается чаще всего пешком —

только не так, как дьявол, что носит «прада».

 

там, где впадает в город людской поток,

там, где стада бизонов пасутся шатко,

встретишь его отставленный локоток,

что повторяет строгость его лопаток.

 

дождь по дороге прячет лицо и пыль —

впрочем, осанка кажется непреклонней,

чем у старухи с именем изергиль

и рыбака сантьяго на горизонте.

 

давит мешок прозрением чепухи —

в липовом переулке, в кругу семейном,

кто-нибудь, кто попросит прочесть стихи,

от удивленья вывихнуть может шею.

 

он на суставы ветра повяжет боль

и постучит по клавишам очумело,

чтобы, введя побитый, как жизнь, пароль,

выбелить осень растёртым о строчки мелом.

 

 

В кофейне

 

В светлый день народного волненья,

наплевав на преданность делам,

я зачем-то плаваю в кофейне

с головокруженьем пополам.

 

У природы нюх к весне утерян:

в барабаны бьёт, зовёт в поход.

За окошком брешет сивый мерин,

что шальная пуля пронесёт.

 

Подгоняя ветер бравым свистом,

подобрее травы подобрав,

прожигают жизнь постмодернисты

под шумы весёлые дубрав.

 

Лишь несчастный дух Шалтай-Болтая

вдаль бежит слезою по щеке,

потому что в небо уплывает

отраженье прошлого в реке —

 

отраженье женщины красивой,

что ценить умела красоту,

принимая линию курсива

за харизматичную черту.

……….

 

...а под вечер мысли о свободе

и отчасти выпитой весне

расцветали в русском переводе

непреложной истины в вине.

 1    2    3

Альманах «ИнтерЛит 2003». Электронная книга  в формате PDF. Объем 1,4 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Основная услуга компании CDBRAND: печать на диски в Москве, в короткие сроки. Обложки для CD.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com