ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Николай ТАРАСЕНКО


25 октября 2013 г. севастопольцу, поэту Николаю Федоровичу Тарасенко исполнилось 94.

Николай Тарасенко — художник первой книги Андрея Вознесенского. Автор многих книг стихов, прозы и публицистики. Его перу принадлежит поэзия высочайшего уровня. Он находится в одном ряду с Арсением Тарковским, Давидом Самойловым, Николаем Глазковым... другими мастерами советской литературы, с многими из которых он дружил.

Только что общались по телефону. Поэт много и плодотворно работает. Широко публикуется. Поделился некоторыми планами...

Валерий Митрохин

26.10.13

 

Все знают о дружбе Андрея Вознесенского и Александра Ткаченко (тоже крымчанин). «...Милый мой — ты играешь головой!» — это Вознесенский о Ткаченко, когда последний ещё был футболистом «Таврии».

Творчески — Ткаченко находился «под тенью» Вознесенского «...как тысячи других, как тысячи других» (строка Ткаченко), и их приятельство понятно. Но мало кто знает (помнит), что Вознесенский однажды обмолвился о Николае Тарасенко, как о значительном, большом русском поэте.

Было это лет тридцать (если не больше) тому — точную дату забыл. Но я не забыл, как сразу же разыскал стихи Николая Тарасенко. Прежде всего, меня поразила классичность слога поэта. Признаюсь, я, поначалу, не понял выбор любимого «революционера» поэтического слова, как и, в своё время, меня удивили его же строки: «...Пускай останутся в глазах вонзившиеся эти утки, как у Есенина в ногтях осталась известь штукатурки...». Эти «удивления» стали ещё одним моим продвижением на пути более глубокого постижения не только творчества Вознесенского, но и поэзии вообще.

Борис Кочерга

 

Николай ТАРАСЕНКО
АБОРИГЕН

октавы

 

1.

Никто не властен над своей судьбой:

кто где родился — это не награда

и не проклятье. Быть самим собой

в чужой стране? Ну что вы. Нет, не надо.

Пусть будет всё, как есть. Домишко мой,

бугристый двор с беседкой винограда...

Есть родина, мой полуостров Крым,

и я смеюсь и плачу вместе с ним.

 

2.

Вьюжит погода где-то в Верхоянске,

А в Коктебеле расцветает май.

Тут жил поэт, скорбел по-христиански:

мы разорили киммерийский рай.

Морской разбойник разорял славянский,

хатёнок белых близлежащий край.

Живой товар, над пленницей надруга...

Так что давай не будем. Друг на друга.

 

3.

История — как наша «Книга жалоб»,

в ней строго прошнурованы листы.

Не вырвешь ничего, что помешало б,

и не долепишь, как желал бы ты.

Но есть натуры — что им твой аналог!

Виновников найдут своей беды,

и натворят таких «Историй Крыма»,

что правды не узнать под слоем грима.

 

4.

Мир полон войн. Воинственный заскок

заметен даже в просвещенных людях.

Те — «С нами Бог», и эти — «С нами Бог»,

льют кровь, но победителей не судят.

Заучиваем с детства назубок,

мол, не убий! А что-то завтра будет?

О, только бы не то же, что вчера!

На это есть большие мастера.

 

5.

Крымчанин, так сказать, абориген

не станет задирать иноплеменных.

Хоть не индеец я и не бушмен,

в своих витаю грезах отрешенных

и не воспринимаю перемен.

Полоски общих пляжей поделенных

перекупает пришлое ворьё.

Как говорится, каждому своё.

 

6.

Я жизни рад, как тот старик-татарин,

ни в чём ни перед кем не виноват,

кувалдою всеобщей вдруг ударен,

остался жив и возвращен назад.

Нашел родник, отвел из-под развалин,

привил лозу и обновляет сад, —

среди страданьем выстроенных стен

не должен враждовать абориген.

 

7.

Сравни с далеким прошлым нашу плотность:

раз в пять живем тесней! Наш крымский крест

Безводье, пляска цен, полуголодность...

Естественный прирост? Да нет. Приезд!

Нашествие! Отсюда расторопность

с пропиской для трудяг из дальних мест.

И на глазах аборигенов робких

растут домов стоместные коробки.

 

8.

Вот едет назначенцем не навек

столичный ум, попавший вдруг в немилость.

На полуостров прибыл человек

держать штурвал, чего бы ни случилось.

Едва освоив дачный свой ночлег,

предшественника тень едва размылась,

как новый Первый оживил собранье

докладом со словами: «Мы, крымчане!»

 

9.

Я здесь хотел бы сделать примечанье

к своим сужденьям о добре и зле.

Кто где рождён, скитался не случайно,

искал тепла у времени во мгле.

Но есть такая нация «К р ы м ч а н е»,

единственная общность на земле.

И если ею нам не дорожить,

тогда не знаю, как мы станем жить.

 

10.

— А, брат абориген! Привет. Гуляем?

Я тоже выбираюсь в этот час.

Давай поговорим, порассуждаем,

скамейка рядом, самое для нас.

Как мыслишь? Крым — он скоро станет раем?

— Согласья мало, если без прикрас.

Я так скажу: кто свариться начнет,

тот первым и подставит свой народ.

 

11.

Крым не дворец. С жильем, понятно, туго.

В Общаге мы, и всем она своя.

Никто из нас не вытолкнет друг друга

под дождь и снег. У каждого семья.

А что такое беженская вьюга,

с колясочкой в далекие края?

Я так скажу: поладим без хлопот,

коль посторонний нас не подожжет.

 

12.

Три звука: поцелуи, струи, туи

столетние. Темнеет, нам пора.

Уйдем, и тут зашепчут поцелуи

студенческие, чуть не до утра.

Фонтан соседний распыляет струи,

кружится бражник в стеклах фонаря.

А где-то в небе пушкинская лира

поёт «Брега веселые Салгира»...

г. Севастополь,

2008 г.

 

В КОКТЕБЕЛЬСКОМ СИЯНЬЕ

Виктору Гончарову

Мастер точит резец победитовый свой,

удивляет рабочей спецовочкой,

и ладони обсыпаны пылью-пыльцой,

будто он не писатель с путевочкой.

 

В каждом камешке спрятанный кто-то живёт,

Коктебель просыпается галечный,

«Старичок-стукачок» или наоборот —

кто-то милый и очень порядочный.

 

Облик времени, что ли, он вызвал на свет,

лик, опутанный змеями бедствия?

Он художник по камню и честный поэт,

два призванья, традиция местная.

 

Столько тайн в Карадагском лежит тайнике,

в Коктебельском сиянье, в штрихе и строке!

Каменистая тропка проложена

в благодатных владеньях Волошина...

 

 

 

«ОВИДИЕВ ВЕНЕЦ»

«В Молдавии, в глуши степей...»

1

Стесненным сердцем чувствую струну,

вибрацию распавшейся вселенной,

далекий луч духовности нетленной —

дай, хоть в иллюминатор загляну.

 

Здесь юный Пушкин вёл свою игру,

уже успел он досадить начальству —

секретным службам, царскому двору,

и вот — изгнанье. К счастью ли, к несчастью?

 

То и другое есть в любой разлуке,

дух творчества любые сгладит муки,

с ним человек свободен и в плену.

 

Ах, этот плен, в геройских снах побега!

От наших стен до пушкинского века

стесненным сердцем чувствую струну.

 

2

Коллежский секретарь, вчерашний лицеист,

не сдерживает гнев и нервно трёт ладони:

он выдворен на юг! Хоть с ним охранный лист,

защита прав его на дальнем перегоне.

 

Он гений на века, мятежник, фаталист,

не чествовал — честил сидящего на троне.

«Овидиев венец» не так уж и тернист,

когда с тобой в ладу Калипсо Полихрони.

 

На ней шаль черная, в турецкой феске он,

дуэли, флирт, балы... То он, глядишь, масон,

а миру выдает поэму за поэмой.

 

Еще Молдавию он вспомнит, погоди,

еще его венец терновый впереди,

еще он поглощен Земфирой и Заремой.

 

 

 

ТОТ ОБЕЛИСК НА ЧЕРНОЙ РЕЧКЕ

 

Подождите! Я чувствую достаточно сил,

чтобы сделать свой выстрел...

(Слова А.С.Пушкина)

 

Есть обелиск на Черной речке,

в том месте, где упал поэт.

Горит, подобный черной свечке,

струит свой вечный черный свет.

 

Чья жизнь одним глотком была,

чья в хладных жилах Петербурга,

как пунша пламень, протекла?

Бал в Зимнем.

Ночь.

Шлагбаум.

Будка.

Адмиралтейская игла —

мы знаем всё...

 

Но есть легенда,

быль, пересказанная кем-то,

сквозь времена сквозит как миф,

из поля зрения доцента,

что называется, уплыв.

 

Внезапным блеском вдохновений

непостижим с лицейских лет,

мог сардоническим быть гений,

но впечатлителен — поэт.

 

А было так.

Два молодца,

друзья в забаве пистолетной,

свой жребий вызнать до конца

пришли к ворожее столетней.

Был приговор вещуньи крут,

рекла: «Обоих вас убьют».

Был жест, кивок поэту хмурый:

«Тебя погубит

белокурый».

 

На невский снег швырнув шинели

сходились юные враги,

друг Пушкина был на дуэли

каким-то унтером застрелен,

сбывалось карканье карги.

 

Средь высочайших повелений

и самых низменных клевет

мог сардоническим быть гений,

но впечатлителен — поэт.

Шутил в кругу друзей и гурий,

приемля чести краткий бой:

«Черноволос противник мой,

а мне опасен белокурый...»

 

Приметой, сменой настроений,

внезапным вызовом судьбе

осьмнадцать лет поэт и гений

носил пророчество в себе.

 

В салоне светском ледовитом

он мёрз, он страстью закипал,

он был любим, был ненавидим,

пил, запрокинув, свой бокал,

дразнил вельмож, гневил тиранов,

жандармский трясся эполет.

 

И был наведен восьмигранный,

всегда готовый пистолет.

Шаг до черты не доступив,

спустил курок, и пулей-дурой

угодник светский, белокурый,

ударил.

 

Есть обелиск на Черной речке

в том месте, где упал поэт.

Горит, подобный черной свечке,

струит свой вечный черный свет.

 

Но спор досказан был

решенный

о времени и о себе:

поэт, пророчески сраженный,

с колена пулю шлёт судьбе!

 

 

 

ДВОЙНОЕ ДНО

 

Двойное дно

живой души —

не двуязычье дипломата,

кем в замороченной глуши

брат натравляется на брата.

 

Не бочек тех

двойное дно,

загадка будущих раскопок.

С трибун витийствуют красно,

а сало лезет из-под клёпок.

 

Есть изначальная слиянность,

двух душ безоблачность, бездонность.

Их нескрываемая странность,

среди больших домов

бездомность.

 

Хранит тепло двойная рама,

двойное дно

живой души.

 

Не уступай себя ни грамма

в любой мороз, в любой глуши.

 

Севастополь

«Ничего кроме жизни». Философская лирика

Журнал «Симферополь»

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com