ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Евгений СУХАРЕВ


ЭССЕ

ВОЗРАСТ ЛУНЫ

Заметки об Илье Тюрине

(Перепечатано с сайта «Дом ИЛЬИ»

1.

 

Наверное, возраст — первое, с чем мы сталкиваемся, когда ищем в других черты родства с собою — не обязательно кровного. Едва человек объявляет себя чьим-либо ровесником, он тотчас вступает в игру, он совершает сознательную подмену; смотри, говорит человек своему визави, я — это ты, мы — одно.

Убедительнее всех чувствуют себя в этой подмене дети, осознающие множественность мира подростки и... поэты, потому что именно они более всех способны к игре — с собой ли, со своею ли душой, со своею ли речью.

Илья Тюрин, вместивший в свою жизнь мужающую пытливость подростка, изменчивую чувственность ребенка и отзывчивый дар поэта, был идеальным игроком. Суть его игры-подмены и человеческая судьба удачнее всего выражены в живой метафоре и названии одной из песен — «Ровесник Луны». Причем сам поэт, говоря: «Летнюю ночь отразила река, \ И в ней растворились Неба сыны: \ С виду обычные два старика — \ Ровесник Христа и ровесник Луны», ничуть не имел в виду однозначное прочтение, выпрямление смысла своей метафоры. В тюринской строфе старость дана как явление гуманитарной истории, то есть лирический взгляд автора перемещается по вполне фантастической траектории — из наших дней в далекое прошлое. И тогда Иисус, земное существование которого перервалось тридцати трех лет, видится нам фантастически древним, как его ровесник, стариком. И возраст обоих, по сравнению с нашим, так же немыслим, как возраст Луны.

Илья Тюрин о возрасте вообще размышлял и писал много. «Мне вправду шестнадцать, как чудится Богу и вам...», «Я теряю мелодию. Губы дрожат, и детство \ Возвращается, как Одиссей, со слезами в дом...», «Семнадцать лет, как черная пластинка, \ Я пред толпой кружился и звучал»... И так далее; почти всегда поэт по отношению к себе хронологически точен, и только лишь пару-тройку раз проговаривается о том, каким себя видит на самом деле — ровесником Луны, путешественником во времени. «Представьте: старый друг к вам возвратился — \ Настолько старый, что уже не друг»...

В начале девяностых годов, в пору тюринского детства, на русский язык был переведен фантастический роман американца Уолтера М. Миллера-младшего «A canticle for Leibowitz» («Страсти по Лейбовицу», 1960). Там возрождение человечества после ядерной катастрофы шло христианским путем. А бессмертный иудейский старец Беньямин, непременный спутник священников и мирян, стал для них живым воплощением обретаемой истории и вечности Бога. Но, несмотря на всю притягательность и силу, вопреки всему своему обаянию, Беньямин, божеское воплощение, не меняется — Бог остается прежним, как и мир, им созданный. И, убедившись в неизменности мира, Беньямин покидает людей.

Тюринская метафора возраста совсем иного порядка. Называя своего персонажа ровесником Луны и, конечно же, говоря ему «я — это ты», поэт указывает на его движение: вечный земной спутник, со своими фазами, со своим возрастом, вечный сопроводитель человеческой истории меняется у нас на глазах. Меняется у нас на глазах и Илья Тюрин — от музыки к поэзии, что, в общем, есть продолжение двойничества. От поэзии — к литературной публицистике и философии. От философии — к медицине. Такой вот поиск, такой «лунный календарь», такая вот вполне метафизическая канва...

Конечно же, все это можно объяснить обычным взрослением человека: ребенок — подросток — юноша; в начальную пору мы открыты всему, и все пробуем впервые. В случае Ильи Тюрина метафора возраста оказалась равной создателю. Свой художественный мир он объяснил как мыслитель, а метафизические свои перемены — как художник. Поэтому самые совершенные опыты с родной речью у него нашли выход в литературно-философской эссеистике.

 

2

Проще всего сказать: стихи кончились, и настала очередь прозы.

Так было, например, у Артюра Рембо — но мы-то хорошо знаем, каким молчанием, каким реальным адом обернулась для него написанная в апогее девятнадцатилетия «Пора в аду». Рембо так и не объяснил своего молчания. Слава Богу, ибо тогда из «разгневанного ребенка» он превратился бы в ординарного ментора. Даже ментором ему стать не довелось, все было гораздо хуже.

Илья Тюрин все-таки себя объясняет. Он — человек иной эпохи, иной ментальности, иного жизненного опыта. Русскому, в особенности, если он имеет дело со словом, объясняться просто необходимо. Наверное, потому, что именно так мы с чем-то или с кем-то расстаемся. Смотрим на себя со стороны. Стихи к этому не располагают, ибо в них нет разницы между автором и лирическим героем, нет «той стороны зеркального стекла», как писал Арсений Тарковский, которая способна замутиться от нашего дыхания.

Илье Тюрину необходимо было посмотреть на себя со стороны. Его метафора возраста, как результат свободного выбора автора, сработала и в этот раз верно. Только в иных правилах игры она стала еще зрелее, еще парадоксальнее.

Круг тюринских интересов в эссеистике широк. Автор обращается к памяти Иосифа Бродского — поэта и мыслителя, без которого художническая энергия пишущего была бы совсем иного качества. Он размышляет о литературной судьбе Серебряного века. Исследует философскую лирику Тютчева и Мандельштама (здесь и далее в этом абзаце см. Е-сборник «Илья Тюрин»). Подводит черту под двухсотлетней историей диссидентской поэзии. Вместе (рядом) с литературой, однако, существует и «занятье философией». Вот емкий очерк о фейербаховской «Сущности христианства». Незавершенная, монографическая по замыслу «Механика гуманитарной мысли». Публицистические статьи. Ставшая итоговой работа «Русский характер»...

Плюс — ведение, с большей или меньшей регулярностью, записных книжек.

И все это — перечисленное и не перечисленное — создано за два или три года. Вот такая творческая энергия, такая работоспособность.

И все же, как работает в эссеистике пытливая мысль Ильи Тюрина, с чем расстается он, глядя на себя со стороны?

С детским или подростковым представлением о человеческой общности. На годовщину смерти Иосифа Бродского пишет «слово скорби и утешения» и, формулируя художническое родство с поэтом, погружается в его стилистику и язык: «Смерть объединяет всех, кто застал ее в живых, уже потому, что с этой секунды отсчитывается уже их время, и отныне они действуют именно сообществом — как бы это ни напоминало эгоизм. Может быть, самое печальное в смерти то, что эгоизм при известии о ней неизбежен: хотя разум и пытается сострадать, ногам все же остается больше места на поверхности. Боюсь, что лишь этот факт и позволяет мертвым рассчитывать на благодарность».

С традиционно демократическим заблуждением российской интеллигенции о возможности иных форм культурного и государственного обустройства — не связанных с подавлением: «Эту трагедию модернисты чувствовали очень тонко и неотступно. Может быть, это и повлекло за собой такую длинную цепь самоубийств. Думаю, это произошло, в том числе, потому, что местом сложного эксперимента Россия была выбрана крайне неудачно: потому что только здесь государство всегда вне конкуренции по отношению к любым философским доктринам, искусству и так далее».

Эти строки написаны в шестнадцатилетнем возрасте. А год спустя Тюрин, развернув и углубив пришедшую ему на ум идею, расстается и с легендой о русском диссидентстве, причем с неожиданной стороны — как историк стиха, следующий формуле Бродского: поэт есть человек частный и частность всему предпочитающий. Стихи русских диссидентов — прежде всего плохая поэзия. Поэтому для него Рылеев, Одоевский стоят в том же ряду, что и советский-антисоветский Евтушенко, равно как и растерявший свой крупный дар Вознесенский, — все они не существуют или мало заметны. В условиях конца двадцатого века, по Тюрину, исключение составлял ленинградский «волшебный хор» — Найман, Рейн, Бобышев и Бродский, а из москвичей один лишь Высоцкий. В этот ряд необходимо поставить Александра Галича, ибо в тюринском эссе он не упомянут. А жаль. «Мне все более кажется, что победа власти в том и заключается, чтобы вырвать у частного пера проклятие: десятое дело, что за этим последует. Большую часть диссидентской поэзии позднего ХХ века заняли как раз побежденные, заслуживающие нашего милосердия и нуждающиеся в нем существенно сильнее, чем гиганты, живущие безотносительно к ним», — резюмирует Илья Тюрин. И, как бы мы ни были сентиментальны к ушедшим временам и людям, с исследователем приходится согласиться.

 

3

Если в работах, о которых уже шла речь, звучит сдержанный мотив расставания и утраты, то «Русский характер», словно пересыщенный химический раствор, дает нам почувствовать это сполна. Голос Тюрина-публициста (а «Русский характер» — образец отличной публицистики, но не только, разумеется) полон различными обертонами, от горечи до сарказма.

Илья Тюрин говорит о времени и о России, «тихо переносящей пик своей национальной трагедии». Суть ее видится в том, что на протяжении столетий нормальная жизнь подменена поисками (бесплодными) русской идеи, особого для всех живущих в огромном государстве пути. Но — вот парадокс! — чем больше мы ищем эту «идею», тем меньше шансов остается на ее счастливое воплощение:

«И в ближайшие десять лет станет ясно — жить нам, или умереть. Но если силы для генерации русского характера у нас остались, то для его появления требуются приличная власть и немного исторического покоя. Есть только один «аргумент» в пользу того, что такие условия в России создадутся: этих двух вещей одновременно на нашей почве ещё никогда не было.

Следующий год станет для всего христианского мира двухтысячным от Р.Х. — в смысле от Рождения Христа. Многим очень хотелось бы знать, каким по счёту он будет до Р.Х. — в смысле до русского характера. И вообще — живём ли мы в той плоскости, где он ещё может появиться».

Вообще же это эссе можно буквально растащить на цитаты, потому что главное в его языке — особая, идущая еще от поэтических опытов, афористичность.

«Точно неизвестно, в какой мере в создании «образа русского человека» поучаствовал сам «русский человек». Когда имеешь дело с творческой фантазией писателя или публициста, трудно сказать, каков механизм преображения его личных впечатлений в текст — и, следовательно, невозможно судить о том, что теряется и что приобретается по пути. Кроме того, Гоголь с Достоевским и Салтыковым-Щедриным как свободные люди могли писать абсолютно всё, что хотели, и никто не вменял им в обязанность созидать объективный портрет среднего русского персонажа, тем более — олицетворённый русский характер. Не знаю, чем объяснить фальшивые, комические, подчас злобные картинки из «народной жизни». Может быть, у художника слова в тот день было настроение ни к чёрту или на улице его толкнул в бок мужик в лаптях — всё бывает. Но вдруг оказывается, что в этих картинках мы приобщились к совершенной и непреложной истине. Почему? Потому что забавные прибаутки вроде «Истории одного города», «Сказки о попе и его работнике Балде», эпизода с деревней Заманиловкой из «Мёртвых душ» столкнулись с любопытной российской традицией — находить в каждой строке любимого автора божественное откровение о судьбах Родины. А кем формируются эти судьбы — догадаться легко: какая бы идея не была подброшена элитой, частью жизни она станет лишь в той мере, в какой будет принята большинством населения. Поэтому любые литературные прокламации о будущем страны могли быть разве что плодом божественного откровения»...

В этом эссе по-настоящему соединились художественное мастерство, зрелая мысль и метафора возраста. И, конечно же, тот взгляд на себя со стороны, то живое дыхание, от которого теплится зеркальное стекло тюринского посмертного существования — для нас, нынешних его читателей.

 

Харьков

07.10.06

«Возраст Луны» (заметки об Илье Тюрине)

«Поэт для взрослых» (Федор Тютчев)

«Свидетель гибели Вселенной» (Александр Блок)

Стихи Е.Сухарева

мойки кухонные встраиваемые 40см; цена на мойку Blanco Idessa 6 S Керамика

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com