ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Дмитрий СИРОТИН


Об авторе

РАССКАЗЫ ДЛЯ ДЕТЕЙ И РОДИТЕЛЕЙ

 

Просветлённый

 

Замучили меня все эти учителя, уроки, двойки, домашние задания… Просто сил уже нет Одноклассники тоже просто невозможными стали: Буров дерётся, Кармашкин обзывается, Смирнова списывать не даёт. Хоть ложись да помирай.

А тут на выходных прочёл в одной книжке, что есть такие специальные люди на востоке. Они сидят-сидят, молчат-молчат, а потом — бац! Просветление у них наступает. И им тогда уже всё равно. На них обзываются — а им хоть бы хны. Бьют — а им не больно. Списывать им не дают — ну и не надо. Потому что просветлённые они. У них и так всё всегда хорошо.

И я тогда подумал: а что, если мне так попробовать? Сесть вот так и молчать. Молчать, молчать, молчать… Ждать, ждать, ждать… Это еще по другому называется — медитация. Ну вот. Вдруг у меня — бац! — и тоже просветление наступит? Глядишь, хорошо учиться начну. А если даже плохо — какая разница? Мне же всё равно будет. Я ж просветлённый стану. А главное — и люди вокруг меня меняться начнут. Потому что когда человек просветлён — по нему это видно, и с ним связываться не хотят. Примерно так в книжке было написано.

 

В общем, пришёл я в понедельник в школу, сел за парту и молчу. Минуту молчу, две молчу… Вроде пока всё нормально. Чувствую даже, что-то во мне происходить начинает… Какое-то шевеление… А тут, как назло, Кармашкин:

— Привет, дурачина!

Хотел я ему ответить в том смысле, что — сам такой. Но сдержался. Он тогда:

— Чего молчишь? Язык вместе с мозгами проглотил, что ли?

Я молчу.

— Эй ты, великий мыслитель, — говорит Кармашкин. — Скажи чего-нибудь.

Я не выдержал и крикнул:

— Не мешай!

— А чем я тебе мешаю? — удивляется Кармашкин. — Ты ж ничего не делаешь. Сидишь-молчишь. Лучше бы правило повторял, сейчас урок начнется, опять тебе пару влепят!

— Глупый ты человек, Кармашкин, — говорю я. — Неужели не видишь: я пытаюсь достичь просветления!

— Чего ты пытаешься достичь??? — вытаращился Кармашкин.

— Просветления, — говорю. — Поэтому и молчу.

— Как же ты молчишь, когда ты разговариваешь? — недоумевает Кармашкин.

— Потому и разговариваю, что ты мне мешаешь! — огрызаюсь я. — Отойди от греха подальше, не видишь — медитирую!

— Меди… чего????? — кричит Кармашкин.

Тут наконец звонок на урок прозвенел.

Начался урок. Проверил Лев Семёнович у нас домашнее задание, стал правило спрашивать. И, как назло, меня вызвал.

— Ну-ка, Мурыгин, расскажи нам про правописание гласных в приставках…

А я молчу. Медитирую.

— Молчишь? — огорчается Лев Семёнович. — Не знаешь?

— Я не потому молчу, Лев Семёнович, что не знаю, — говорю я. — А потому молчу, что мне надо в молчании пребывать. А то просветление не наступит.

Все как засмеются, кроме Льва Семёновича.

А он серьезно так спрашивает:

— Если уж ты всё равно заговорил, может, правило расскажешь?

Я вздохнул и отвечаю:

— Не могу... Не выучил я…

— Ну, тогда молчи дальше, — вздыхает в ответ Лев Семёнович. — Двойка тебе, Будда ты наш.

Тут я понял, что молчание — всё-таки золото.

 

На перемене подходит ко мне Буров и говорит:

— Слушай, ты вот прямо так молчишь и молчишь? И молчать будешь?

А если я тебе в лоб забубеню — всё равно не пикнешь?

Я молчу, ничего не говорю. Потому что просветление — штука такая. Надо терпеть, даже если в лоб грозят забубенить.

Ну, Буров постоял-постоял, затылок почесал, рукой махнул и… отошёл! Вот оно как бывает! Начинает, значит, потихоньку просветление работать! Вот уже и люди вокруг меняться начинают!

Потом, правда, вернулся Буров, забубенил мне таки в лоб. А я ему в ответ по уху. Потому что просветление просветлением, а нечего!

А на следующем уроке, на математике то есть, сама Смирнова меня вдруг спрашивает:

— Леня, может, тебе списать дать? Ты домашнее задание-то сделал?

А я молчу. Медитирую.

А Смирнова опять:

— Ну Лёнечка… Ну может спишешь?

Я, конечно, очень удивился, но виду не подал и отвечаю:

— Если ты, Смирнова, хочешь меня на разговор вызвать, то зря это всё, зря. Молчал, молчу и буду молчать!

А Смирнова отвечает:

— Ну, раз уж ты чуть-чуть заговорил, может, заодно спишешь у меня домашку? Чего уж там… Ты же теперь… совсем тово…

И жалостливо так на меня поглядывает, тетрадь свою протягивая…

Вот оно как! Работает просветление, работает! Меняются люди вокруг, меняются!

Правда, никакого домашнего задания в ее тетрадке не оказалось, а оказался мой дурацкий портрет и надпись под ним: «Лёнька-кретин». Но это неважно. Главное — раньше бы Смирнова в жизни мне тетрадь свою не отдала, а теперь… Теперь совсем другое дело!

В общем, решил: с этого момента буду молчать. Молчать, чего бы оно не стоило! И на всех уроках молчал как мог, ещё две двойки из-за этого получил. Но нам, будущим просветленным, надо быть готовым к лишениям и страданиям, так в книжке было написано. Одну двойку по музыке схлопотал, потому что мы репетировали к Новому году песню про снежинку, а я только рот открывал. Вроде бы открывал как положено, но Ирина Евгеньевна, учительница по музыке, всё равно что-то заподозрила, вежливо попросила всех: «А ну заткнитесь!» и говорит:

— Пусть Лёня Мурыгин споёт один. Кажется, он надо мной издевается.

А как я спою, если мне молчать надо?

В результате — двойка. Да ещё и запись в дневнике: «Изображал рыбу карпа на уроке музыки». Главное — почему именно карпа? Может, я щуку изображал.

А на физкультуре вообще обидно получилось.

Встали мы в строй, началась перекличка, и Андрей Ефимыч, физкультурник наш, конечно, дошёл до моей фамилии.

— Мурыгин! — кричит.

А я молчу.

— Что, Мурыгин отсутствует? — спрашивает Андрей Ефимыч.

Я аж зубами скриплю, но — молчу.

— Значит, двойка Мурыгину за пропуск урока! — говорит физкультурник.

Но тут Кармашкин за меня заступился:

— Андрей Ефимыч, — говорит, — Лёня здесь. Вон он стоит. Только он говорить не может.

— А что так? — спрашивает Андрей Ефимыч. — Горло, что ли, у него больное?

— Нет, — отвечает Кармашкин, — у него, Андрей Ефимыч, головушка больная…

Все как захохочут. Дураки. Ничего не понимают в просветлении. В результате двойка и запись в дневнике: «Не откликался на имя». Будто я собачка какая, а не будущий просветлённый!

Да и через козла я неудачно прыгнул. Потому что разве можно во время медитации через козла прыгать? Это прямо насмешка над востоком! Во время медитации надо расслабленным быть. А когда через козла прыгаешь — группироваться надо. Андрей Ефимыч рядом с козлом стоял, страховал нас на случай неудачного прыжка. Кармашкин прыгнул, Смирнова прыгнула, даже Буров прыгнул, ну, и все остальные… А я не прыгнул. Ну, то есть, прыгнул, но не так, как надо. Не через козла. А просто врезался в Андрея Ефимыча, он упал, а я через него перекатился.

Андрей Ефимыч встал, кряхтя, и спрашивает ехидно:

— Мурыгин, через кого же ты прыгнул?

Я и говорю задумчиво:

— Через козла…

Андрей Ефимыч обиделся и хотел еще одну двойку мне влепить, но тут, к счастью, Буров отвинтил от шведской стенки перекладину и стал с ней гоняться за Кармашкиным с криком: «Я ниндзя!». И Андрей Ефимыч на них отвлёкся. Побежал за ними и споткнулся об козла, и снова упал… В общем, не до меня потом стало.

А я снова замолчал. Теперь уж до конца занятий.

 

Вечером пришёл я домой, мама спрашивает:

— Как дела в школе? Чего получил?

Ну, думаю, опять разговаривать придётся. А я уже так молчать привык! Да и не очень хочется про три двойки рассказывать…Молча подал маме дневник и ушёл в свою комнату медитировать от греха подальше.

 

Теперь — что же получается? Из-за двоек мне телефон мобильный на Новый год не подарят!!! В лучшем случае — на день рожденья, если исправлюсь. А день рожденья у меня аж в ноябре!

 

Может, ну его, это просветление? Или нет? Прямо не знаю! Надо помолчать, помедитировать, глядишь, что и решится…

 

 

Папа

 

Вы знаете, что такое актированный день? Нет, вы не знаете, что такое актированный день! Такое бывает только на самом Крайнем Севере. Например, в том маленьком, холодном и прекрасном городе, где я жил в детстве.

Актированный день — это когда занятия в школах отменяют из-за сильных морозов или из-за лютого ветра. Чаще всего с первого по третий класс, потому что малышне легче всего замерзнуть. Чуть реже — с первого по пятый. Еще реже — с первого по восьмой. Ну, а уж когда совсем ужас что на улице, например, сорок пять градусов мороза и при этом ещё пурга — тогда вообще всем школьникам полная свобода. Гуляй хоть целый день! Мы так и поступали.

Сперва у радиоприемников сидели, с замиранием сердца ждали: «Ну! Только бы актировка, только бы актировка!» Так заклинали те, кто учился с первого по третий классы. Потом, когда переходили в четвертый класс, заклинание менялось: «Только бы по пятый! Только бы по пятый!» После пятого класса, сами понимаете, молили уже: «Только бы по восьмой, только бы по восьмой!»… В общем, любили мы ходить в школу, чего уж там скромничать. Большие поклонники учёбы были…

И вот — из радиоприемника доносятся долгожданные позывные и мягкий баритон нашей местной знаменитости, диктора Юрия Апраксина, которого никто не знал в лицо, но все моментально узнавали по голосу. «Здравствуйте, дорогие товарищи. Передаём информацию о погоде. По данным Гидрометеобюро сегодня в нашем городе минус тридцать семь градусов, ветер северный, порывистый, восемь-десять метров в секунду…»

«Ну, ну…» — кажется, наши сердца сейчас перестанут биться от волнения.

«Передаем сообщение Отдела гражданской обороны».

«Ну, ну, ну…»

«В связи с ухудшением погодных условий…»

«Дядя Юра, не тяни»… — слёзно молит у радиоточек всё школьное население города.

«…для учащихся с первого…»

И замолк.

Эх, любит Апраксин такие эффекты!

«…с первого по…»

И снова пауза.

Все школьники города застыли в мучительном ожидании! Не томи, дядя Юра!

«…для учащихся с первого… по… восьмой классы…»

«Ура!!!» — вопят учащиеся всего города. Ну, кроме девятых, десятых и одиннадцатых классов, разумеется. Им сегодня не повезло.

«…занятия в школах города и посёлков отменяются. Повторяю. Для учащихся…»

Повторяй, дядя Юра, дорогой ты наш человек, повторяй! Твои слова сегодня — как самая божественная музыка!

 

— Куда собрался? — грозно спрашивает папа.

— Пап, я на горку, — говорю я, хватая пальто и шапку.

— Какая горка? Ты что, с дуба рухнул? — кричит папа. — Сорок градусов и метель! Актировка же.

— Ну, па-а-ап, — тяну я. — И Витька идёт, и Машка, и Артур. Даже Ленка с Игорьком… Мы ещё вчера договорились: если актированный — все идём на горку.

— «Все»! — фыркает папа. — «Все!» А если все пойдут с крыши Дома культуры прыгать, ты тоже за компанию присоединишься?

— Нет, — смеюсь я, — Дом культуры слишком высокий. Горка всё-таки пониже.

— А ты что, с горки собрался прыгать??? — ужасается папа.

— Да нет же! — хохочу я. — Не прыгать, а кататься!

— Совсем с ума посходили… — ворчит папа. — Актированный день — он для чего вам дан? А, мать? — это он уже к маме обращается. Она вышла из кухни на наш спор.

— Я думаю, — говорит мама, — «актировка» дается, когда очень и очень холодно. Чтобы дети не выходили на улицу. Даже в школу. Чтобы не замёрзли. Дома посидели. В тепле. Учебник хоть раз открыли. А не шастали по такой морозяке, охламоны.

— Очень верно! — с удовольствием соглашается папа. — Прямо золотые слова твоя мать сейчас произнесла. Умная, почти как я. Только ты у нас непонятно в кого такой глупенький.

— Чего это я глупенький? — обижаюсь я.

— Того и глупенький, что по личной инициативе собираешься, извиняюсь, попу себе отмораживать. Вешай давай обратно своё пальто.

— Па-а-ап… — чуть не плачу я. — А как же ребята? Артур, Витька… Машка… Ленка с Игорьком…

— У них свои родители есть! — отрезает папа. — Если родителей устраивает, что их дети возвращаются домой с отмороженными попами, это сугубо их проблемы. А нас это не устраивает. Да, мать?

— Да, отец! — говорит мама и, гордо помахивая поварёшкой, возвращается на кухню.

— Ну, па-а-ап… па-а-а-ап….

— Вот это новости, — теряется папа. — Тебе лет-то сколько?

— Де-е-есять…

— Где десять, там и одиннадцать, а то и все двенадцать. Ты что разревелся, как девчонка? А, четвероклассник?

Папа подходит ко мне, аккуратно забирает моё пальто, вешает его на крючок в коридоре. Снимает с меня шапку, кладёт на столик у аквариума.

Да, я знаю, что я уже большой. И вообще мужчины не плачут. Ну так я уже и не плачу почти. Рядом с папой долго не плачется.

— Как вообще в школе-то дела? А то с этой работой с родным сыном не успеваю поговорить. В кои-то веки и я выходной, и ты дома. Хоть пообщаемся, спасибо диктору Апраксину. Как в школе-то, спрашиваю?

— Да в школе ничего, — бурчу я. — Правда…

— Что «правда»?

— Да ничего…

— Нет, брат. Раз уж начал — договаривай. Или не начинай.

— Да Стас лезет…

— Как лезет?

— В морду.

— Ну, и ты его в морду. Что я тебя, не учил разве?

— Учил, — говорю я, — только он сильнее. Он меня сразу всего побьёт.

— Ладно, — говорит папа. — Покажу тебе ещё пару приёмчиков. В них ничего от силы не зависит. Даже самый слабый человек может сильного свалить. Гляди…

Папа показывает мне «приёмчики». Первый приёмчик выходит неплохо, во время показа второго папа спотыкается и с грохотом падает.

— Приёмчик не получился, — папа смущённо почёсывает ушибленное колено. — Дубль два!

Я уже, кажется, совсем забыл о горке. Так интересно, так здорово рядом с папой.

— Ну, и много у вас в классе таких Стасов? — прищуривается папа.

— Да нет, так-то я почти со всеми дружу. Друзей у меня гораздо больше, чем врагов, — вздыхаю я.

— Вот и славно, — говорит папа. — А подруги имеются?

— Да есть одна, — говорю я. Сам не знаю, как это у меня вырвалось. Ведь так стыдно об этом, а тут вдруг взял и признался! Видно, давно хотел с кем-нибудь поделиться…

— Интересно, — осторожно улыбается папа. — Кто же это, если не секрет?

Я краснею. Молчу. Папа не торопит.

— Инна Маркова, — наконец почти шёпотом признаюсь я.

— Маркова? Хм… А, у нее еще отец на цемзаводе работает, да?

— Наверное…

— Понимаю, — серьёзно говорит папа. — Тут, брат, стесняться нечего. Тут ты прямо по адресу обратился. Сам был молод, сам любил. Помню, была у нас в классе такая Света Петрушкина. Так я ради неё из окна выпрыгнул.

— Как выпрыгнул??? — ужасаюсь я.

— Ласточкой, — огрызается папа.

— Пап, ну интересно же, расскажи!

— Ладно, только тихо… — папа понижает голос. — В общем, было примерно так. Эта Петрушкина давно замечала, что нравится она мне. Вот как-то на новогоднем вечере весёлые все были, носились по школе как угорелые… Петрушкина и говорит мне. Слабо, говорит, тебе, Лохматый, из окна прыгнуть?

— Какой ещё Лохматый? — удивляюсь я.

— Ну, кличка у меня в классе была — Лохматый, — объясняет папа.

— Лохматый, ха-ха-ха! — хохочу я.

— Не смешно, — обижается папа. — Не всегда ж я лысым был. В молодости, совсем наоборот, лохматым. Вот меня так и прозвали. Соответственно голове. Ну и вот. Слабо, говорит, из окна? А я и говорю ей: не слабо! А вот если я выпрыгну и живым останусь — слабо тебе, Петрушкина, пойти со мной в кино? А она говорит: и мне не слабо! Думала, я не прыгну! А я…

Я затаил дыхание. Слушаю папу, уши развесив. Но тут из кухни снова приходит мама.

— Опять про свою школьную любовь вспоминаешь? — улыбается она.

— С чего ты взяла? — краснеет папа.

— А то я не слышала, — говорит мама, — Снова Петрушкина твоя ненаглядная.

— Я говорю… это… — папа совершенно смущён. — Я говорю не «Петрушкина», а «петрушка». Димке задали в школе по биологии. Про петрушку. А я ему рассказываю. Правда, Димка?

— Нет у нас никакой биологии, — удивляюсь я. — Она только с пятого класса начнётся.

— Что и требовалось доказать! — торжествует мама и шутливо замахивается на папу поварёшкой.

— Как ты меня подвёл… — папа хватается за голову и раскачивается из стороны в сторону. — Как подвёл! И это называется единоутробный сын? Что ж ты, соврать ради меня не мог?

— Не учи ребёнка врать, — серьёзно говорит ему мама.

— Всё-всё, с этой минуты — правда, правда и ничего кроме правды! — клянется папа.

— Ну-ну, — усмехается мама и возвращается на кухню.

— Пап, — шепчу я, — а дальше что было?

— Ты о чём? — вытаращивается на меня папа.

— Ну… об этой… о Светке Петрушкиной.

— А, ну да! — Папа прикладывает палец к губам: мол, тц-ц-ц! И шепчет: —Я своему слову всегда был хозяином… Выпрыгнул я из окна. А Светка тоже слово сдержала. И в кино со мной потом пошла. Такая история.

— Как же ты в кино ходил? Ты же весь забинтованный был!

— Чего это весь забинтованный?

— Ну, из окна-то прыгнул…

— А, так у нас одноэтажная школа была, чудачина ты! Прыгнул с первого этажа, там до земли-то полметра, школа барачного типа. Тем более снег лежал, хоть и май. Но у нас же, сам знаешь: что декабрь, что май — одна петрушка!

— Опять про Петрушкину?! — кричит из кухни мама.

— Нет-нет, Фаечка, сейчас действительно про петрушку! — поспешно кричит в ответ папа.

— Погоди, пап, — говорю я. — Что-то ничего непонятно. Зачем же эта Светка попросила тебя выпрыгнуть, если там не страшно было?

— Ну, дело же не в этом! — сердится папа. — Как ты не понимаешь? Дело в том, что…

Но тут звонит телефон, папа берёт трубку и долго разговаривает с каким-то Судаковым по поводу каких-то материалов…

А за окнами поёт метель. А окна трещат от мороза. А у нас уютно, тепло. Тихо. Если бы папа так не ругался по телефону, и если бы мама не кричала ему из кухни: «Не чертыхайся при ребёнке!»…

 

Я сижу и думаю. Надо Инну Маркову тоже пригласить в кино. А вдруг она сперва попросит из окна прыгнуть? Ну и что, ну и прыгну. Подумаешь, третий этаж. И снег тем более…

А лучше даже не в кино. Ну чего там, в кино? Темно там, и соседи ржут, и шелуху от семечек тебе под ноги бросают. Лучше — на поиски снежного человека! И ничего я не сумасшедший. Мы с Борькой Левицким решили ещё в том году: чуть только немного потеплеет — и пойдём в экспедицию. Мы и по телевизору видели, и в журнале читали: где-то в наших краях он обитает, снежный человек этот. Где ж ему еще и водиться? Только там, где снег постоянно: на то он и снежный! Большой этот человек, страшный, шерстью весь покрыт. Морда как у обезьяны. Ходит по нашей тундре, бродит, ждёт, когда его найдёт кто-нибудь.

Вот пойдём мы с Борькой искать снежного человека, а Инну с собой возьмём. Она смелая, хоть и девчонка. А если ей в тундре страшно станет, или холодно, или в болото провалится — я её обязательно успокою, согрею и спасу. Вот.

А потом мы обязательно найдём снежного человека и приведём его в город. Он только на вид страшный, а на самом деле добрый. И то — человек, не медведь же. Будет он у нас жить на главной площади, в большой красивой клетке, рядом с Домом культуры. Будут на него ребята и взрослые глазеть. А он, такой потешный, будет им рожи корчить и приплясывать. А про нас с Инной, и про Борьку Левицкого тоже, непременно в газетах напишут и по телевизору покажут. Мол, в таком-то городе такие-то дети поймали снежного человека! Загадка века раскрыта! Ура!!! И дадут нам каждому по большой медали. А родители будут мной очень гордиться. Особенно папа. Потому что это он только с виду такой ворчун. А так-то он…

 

Всё. Хватит. Хватит. Не было этого ничего. Папа с мамой расстались почти сразу после моего рождения. Мне уже тридцать пять. Я никогда его не видел. Хотя нет, вру. Видел на маминой свадебной фотографии. Давным-давно, когда ещё мама была жива, когда она ещё даже почти не болела, мы с ней иногда рассматривали альбомы с фотографиями. А так не видел. Не помню. И я его ни в чём не виню. Но иногда, как в детстве, мне очень, очень-очень, до боли в горле, хочется знать, просто знать, что он жив. А я не знаю. Где он, что он, какой он. Пап, отзовись однажды.

Ну пожалуйста.

Рассказы для детей и родителей
 1    2    3    4    5    6
   7    8    9    10    11

Весь мир — театр. Повесть

Стихи для детей и родителейЛирика и юмор

Об авторе

Купить мужские футболки недорого в интернет магазине. . Шампанское абрау дюрсо цена.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com