ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Елена САФРОНОВА


ЖИТЕЛИ НООСФЕРЫ

Елена Сафронова. «Жители ноосферы». Роман-триптих

Издательство «Время», 2014

Серия: «Самое время!»

ISBN 978-5-9691-1206-3; 2014 г.

Возрастные ограничения: 16+

272 стр.

Тираж 1500 экз.

Твердый переплет

 

Аннотация

Будни журналистики, повседневная газетная работа, любовные истории, приносящие разочарования, -— это фон романа «Жители ноосферы». О заурядных вещах прозаик и публицист Елена Сафронова пишет так захватывающе и иронично, что от повествования трудно оторваться. В рассказ о перипетиях судьбы журналистки Инны Степновой вплетаются ноты язвительной публицистики, когда автор рассуждает о нравственной стороне творческого процесса и о натурах его вершителей — «жителей ноосферы».

 

 

10 июня в Русском Пен-Центре состоялась презентация книги прозы Елены Сафроновой «Жители ноосферы» (изд-во «Время»). Присутствовали Сергей Белорусец, Людмила Осокина, Кирилл Ковальджи, Слава Лён, Максим Лаврентьев, Виктор Есипов, Зульфия Алькаева и многие другие. Презентацию вел менеджер «Времени» Дмитрий Гасин.

Фото и коллаж Людмилы Осокиной

Подробная информация о книге, отзывы в прессе:

books.vremya.ru/index.php?newsid=3533

 

Отрывок из первой главы второй части романа

...И вот представьте себе эдакий пердимонокль: я, Инна Аркадьевна Степнова, корреспондент «Березани синеокой», издания бананово-лимонного цвета, законного, но уродливого отпрыска всероссийского издательского дома «Периферия», выхожу замуж за поэта Константина Георгиевича Багрянцева. Уже смешно, да? До тридцати лет никакая личная жизнь не перебивала пошлой сентиментальной моей любви к выбранной профессии. В наше безнадежное дело я втрескалась раньше, чем начала учиться в Воронежском госуниверситете на журналистике. С возраста полового созревания и первых статеек в классных и школьных стенгазетах. Я и зрела не так, как положено. Вместо чтобы, как доброй, размалевывать физиономию и жеманиться на танцах с парнями, я таскалась по городу с блокнотом. И на дискотеку сунулась всего один раз за два старших класса — делать репортаж о подростковом отдыхе. А сама в свои семнадцать лет слушала только классическую музыку или великих бардов, в попсе разбиралась, как хрюшка в колбасных обрезках. И ко мне пристали пьяные в хлам пацаны из параллельного класса, стали отнимать блокнот и хватать за места, прикрытые дешевой «варенкой». Они не церемонились, потому что на их мышиную возню с одобрительной ухмылкой косились совершеннолетние обалдуи со штампом об освобождении. Эта компания периодически заставляла мелюзгу затаскивать девок в кусты, потом являлась сама, а мелюзге оставляли объедки с царского стола. Раз даже очень шумное дело раздулось — изнасиловали не ту, кого можно безнаказанно. И в замшелой Березани творился беспредел бессмысленней и жесточе столичного. А я, самая умная, поперлась на ту скандально известную дискотеку и не скрыла по юношескому недомыслию блокнот. Диктофона у меня тогда в помине не было. Было только пылающее стремление напечататься во взрослой «Газете для людей», где мне вяло пообещали публикацию, если выкопаю что-то интересное. Нарыла!..

Источник: penrussia.org/new/2014/437

 

Отрывок из четвертой главы

...Романтический вечер завершился дома чаем со скудной приправой полузасохшего шербета и легкой головной болью — наверное, от пива и сигарет. И не очень легким раскаянием, что не так себя повела, сожалением, что...

Я обругала себя матом и уговорила спать.

А будничное утро началось неожиданно.

В неотличимую в осенней предутренней темноте от десятков своих товарок минуту меня подбросило на койке.  Галлюцинация (в бредовом сне Константин Багрянцев пел всю ночь «Ничего у нас с тобой не по-лу-чит-ся!...») оказалась что-то слишком звуковой. Ошалело повертела головой по углам...

— Инна! — повторила форточка, как репродуктор.

Я высунула в нее растрепанную голову.

Посреди сухаревского колодца-двора покачивался в задницу пьяный организатор поэтических вечеров Павел Грибов.

— Инна! — снова завопил он, и еще несколько фрамуг отворились с порицающим скрипом.

— Чего тебе? — невежливо спросила я.

— Доброе утро, — объяснил Павел Грибов.

Перевел дух и продолжил:

— Мы только что разошлись... Из нашего клуба. А потом из круглосуточной блинной... И я решил зайти к тебе в гости. На чашку чая. Ты меня, правда, не приглашала, но чай — это то, на что можно заходить и без специального приглашения. А я очень люблю чай. Только я не знаю твоей квартиры, а еще у тебя код на подъезде. Как быть?

Весь дом оказался в курсе пристрастий Грибова. Очень мило. Даже если я его прогоню, память о предрассветном визите навсегда останется в сердцах соседей... Не хитри, Инка, ты просто ищешь повод его впустить! Ты хочешь, чтобы он вошел... и задержался... не хватило тебе Багрянцева, чтобы поумнеть...

— Три-четыре-девять, квартира девятнадцать.

Чай он пил внушительными глотками. Я, наверное, впервые увидела, как люди пьют, лежа на спине.

— Еще?

— А? Еще? Да нет, Бог с ним, с чаем... Знаешь, зачем я пришел?

— Чаю попить.

— Да брось ты, сердце, это предлог... Понимаешь... Когда ты побежала... Мне показалось, что ты побежала от меня. Послушай! Я очень не хочу, чтобы ты убегала из моей жизни. Есть в тебе что-то такое, что... очень не хочу быть без тебя... Ясно выражаюсь?

Скифскому коннику не оставалось ничего, кроме как... бросить оружие. Подсесть к Пашке.

— Можно, я посплю? — сказал Павел Грибов, лаская мою руку. — Вообще-то я хочу совсем другого... Только у меня сейчас не выйдет, я себя знаю. Ты не рассердишься?

— Ничего у нас с тобой не по-лу-чи-тся, — пробормотала я ночную заморочку.

— Отвратительная песня! — патетически заявил Пашка. — Омерзительный текст, набор бессмысленных слов с претензией на постижение вековечной мудрости!

— Полегче на поворотах — это моя любимая песня!

— Я лично займусь исправлением твоего дурного вкуса, — великодушно обещал Пашка. — Но потом. Сначала я посплю. А потом... нет, ты точно не рассердишься, если я сначала посплю, а самое главное будет потом? Я бы очень хотел сейчас, но... не поднимется. Ты подождешь?

— Мне на работу, — напомнила я. — И у меня одни ключи. Выбирай — ты будешь спать в другом месте, или я тебя запру.

— Я очень не люблю ультиматумов! — пафосно заявил Павел Грибов. — Не говори со мной в ультимативной форме, пожалуйста. На первый раз прощаю. И вот что... я не могу спать в другом месте. Я вообще ничего не могу делать в другом месте, где не окажется тебя. Поэтому... Запри меня. И приходи с работы пораньше, сможешь?

— КЗОТ устанавливает восьмичасовой рабочий день, и мне в редакцию ехать час. Я дома обычно к восьми или даже к девяти вечера... А ты всегда приходишь к женщине в пять утра на чашку вечернего чая?

Мне ничего не ответили — гость ушел в сон легко и естественно. Сладко почивал, смежив веки рассеянно-наглых глаз, и был таким моложавым и милым! Мне же осталось заняться делами — заботой о том, кого приручила... или хотела приручить.

Вечером того же дня выглядела я весьма комично. Я ходила той осенью на шпильках длиной и толщиной с хорошо заточенный карандаш, в кожаной куртке до талии, в облегающих черных бриджах. К этому стилю прилагались серебряные болты в ушах, продуманный беспорядок челки — и два пузатых пакета «Перекресток» в руках, раскорячившие мою поджарую фигуру на весь тротуар. Пашку кормить.

Из-за своей ноши я потеряла мобильность и все время роняла с плеча дамскую сумку, поднимала ее, извиваясь ужом, преграждала людям дорогу. От метро до дома меня пять раз обругали и десять раз отпихнули в сторону, идя на обгон. Перед дверью подъезда я свалила поклажу на асфальт и долго переводила дыхание, одновременно шлифуя в уме, что я ему скажу. Долго ковырялась ключом в замке, ногой придерживая то один, то другой пакет. Особенно ревниво я оберегала тот, что с водкой.

Когда створки моей внутренней филенчатой двери распахнулись, и я в сопровождении мешков ввалилась внутрь... Едва не наступила на что-то большое, темное, крестообразно раскинутое на пороге. Выдала горловой придавленный вопль, похожий на сторожевой клич скифских конников. Пакеты громоздко обрушились на пол.

Большое и черное подняло всклокоченную голову — это был коленопреклоненный Пашка.

Он воздел руки и возгласил:

— Явление богини!!!

И со знанием дела притянул меня к себе за талию:

— Спасительница явилась! Спасительница снизошла! Знай — я истосковался по твоему светлому лику!

— Пусти, там водка разобьется! — забыла от неожиданности отрепетированную речь. Пашка, видимо, того и добивался. Похмелье у него уже, видно, сменилось дурной веселухой, иногда прорезающей долгий запой. Рот не закрывался — намолчался, бедняга, за целый день!

— Водка?! Кто сказал — водка?! Богиня газетной передовицы предстала перед смертным, чтобы произнести великое слово: «Водка?!» Ты — сама жизнь! Ты — прелесть и упоение! Я не зря ждал тебя, как луча света в темном царстве! Этот луч не только укажет мне дорогу — пардон — в туалет! Он еще и принес мне светозарный напиток!...

Я беспомощно рассмеялась и повела гостя к искомому кабинету.

— И ванна мне тоже нужна, — прозаически сказал Пашка.

— Она рядом. Зубная щетка у тебя с собой? — язвительно спросила я.

— Всегда! — не растерялся Пашка. — В правом кармашке сумки. Принеси, пожалуйста.

Умытый и причесанный, Павел Грибов выглядел уже не между двадцатью и сорока, как спросонья, но на твердые тридцать. Даже на двадцать девять с половиной. Кухня «пеналом» была ему узка в плечах.

Он глянул через мое плечо на банальные пельмени, булькавшие на плите в ковшике.

— Мать Тереза! Пельмени очень кстати. Но знаешь... я же тебя не за тем ждал.

— За водкой, что ли? — сыронизировала я. — Только под пельмени!

— Водка тоже окажется кстати, — дипломатично подтвердил Пашка. — Только я имел в виду нечто другое...

В движении, каким он сноровисто ухватил немаленькую меня за пояс и перебросил через плечо, скрывалась прапамять предка-воина, набивавшего чужим добром заплечные мешки и седельные торока, а напоследок кидавшего поверх луки красивую полонянку — пригодится! Правым локтем «выбил» дверь в комнату, притормозил только около незастеленной кровати, куда и пристроил пленницу. Молниеносно смотался запереть дверь изнутри и встал на колени около койки, возбужденно дыша:

— Ты что, ничего не поняла? Молчи!... С тебя станет сказать «нет»! Не поняла, что я в тебя влюбился с первого взгляда, черт побери?!

— Инна! — царапалась в дверь бабушка Софья Кирилловна, соседка, ровесница первой мировой. Царапалась давно, деликатно и неотступно. — Инна! Твои пельмени уже давно выкипели! Вода залила газ! Хорошо, что я учуяла запах и выключила конфорку! Инна, нельзя так невнимательно относиться к делам!

— Спасибо огромное, Софья Кирилловна! — отвечала я слабым голосом. — Спасибо, что выключили газ. Извините за беспокойство. Я сейчас все приберу. Простите!

Выйти в коридор я стеснялась — казалось, прожгу блудливыми и радостными глазами дырку в обоях.

— Там говорят про пельмени? — зашевелился рядом Павел Грибов, ревнитель высокого искусства и потрясающий знаток искусства любви. — Послушай... я боюсь спугнуть твои блаженные мысли — а что они блаженные, видно по лицу, — но, может быть, настала пора пельменей?

— Ты вообще кто? — спросила я, подпирая щеку локтем, локоть — подушкой, сворачиваясь на разбомбленной постели калачиком и глядя, как ест он — бес-искуситель, эстет, организатор поэтических вечеров, ненавистник пошлости и масскульта, противник журналистики, великолепный любовник, тезка отца моей дочери. Больше я про него ничего не ведала.

— Я вообще поэт, — исчерпывающе ответил Павел Грибов и схлебнул с тарелки бульон, как купец с блюдца чай. — А ничего нет поесть?

Я немножко испугалась. Приготовила и подала все, что было в пакетах с продуктами. И повторила свой вопрос.

— Что тебя интересует? Ты что, на работе? Я поэт.

— Голодный поэт, — не удержалась от легкой колкости вечно живая во мне журналистка Степнова. — Это все, что я могу о тебе знать?

— Нет. Еще ты можешь знать — должна знать — что я тебя люблю.

И два последующих месяца Грибов мне доказывал, насколько сильно он меня любит.

В горизонтальном положении, ничего, выходило убедительно, а в вертикальном... в вертикальном положении при мне Пашка оказывался либо сразу после прихода в гости, либо непосредственно перед уходом. Третьего не дано — он ведь умел кушать лежа. Уходов Грибова было арифметически столько же, сколько приходов, но мне почему-то казалось, что первых гораздо больше. Потому что гораздо чаще я жила без него, чем с ним. Потому что ритм появлений любовника был прихотлив и не поддавался моим потугам разгадать его. Потому что и в «Перадор» он меня приглашал далеко не всегда. По его словам, он там торчал почти каждый вечер... пардон, не торчал — работал. Но мне на Пашкину работу позволялось приходить лишь с его разрешения. О бабкиной квартире, имении Павла Грибова в Марьиной Роще, я только слышала. В гости меня туда не приглашали никогда. Тем более — не предлагали пожить. А себе, любимому ко мне на Сухаревку он позволил приходить по своему желанию. Но даже от редкого присутствия Павла Грибова в моей сухаревской коммуналке стало шумно и... волнительно.

Что греха таить — я почти влюбилась в Пашку. Чтобы говорить с ним на одном языке, я бессознательно изменила свою речь — стала чаще употреблять стихотворные цитаты, поминать фамилии великих. На эти усилия Грибов зрел весьма снисходительно, а прочитанные мною строчки оценивал: «Хороший текст!» или, чаще: «Плохой текст!» Ему как раз не нравилось, что я стараюсь приобщиться к поэзии — ее он считал своей вотчиной. И, конечно, речи не могло быть, чтобы посвятить мне стихотворение, даже шуточное.

— Я пишу ни о ком и ни для кого. Разве только о себе, — предупредил меня Грибов едва ли не в первую ночь. И всякую встречу возвращался к этой теме. А когда я начитала Пашке кое-что из Багрянцева (мне, любимой), он скривился:

— Слабые тексты. В отдельных местах проглядывает что-то живенькое, но такое чахлое, такое беспомощное... Видно сразу, что не мастер их писал, а так, ученичок... подмастерье, и никогда ему мастером не стать.

— Постой! Возможно, ты знаешь этого подмастерья. Он тоже в Литике учился. Семинар поэзии, руководителя, правда, забыла, зато сам носил платок под Вознесенского...

— Я не могу помнить всех бездарностей, с которыми меня сводила судьба! — величественно ответил Пашка. — Человек, который хочет быть похожим на Вознесенского, не вызывает во мне ни интереса, ни — тем более — симпатий.

Я даже обиделась за бывшее сокровище:

— Не слишком ли мало внешнего признака, типа кашне, чтобы определить степень бездарности человека?

— Инночка, сердце, более чем достаточно! Поэзия не требует подтверждения внешними атрибутами. Она либо есть, либо ее нет. Чаще, увы, нет. Тем более — в Литинституте. Не знаю, как плохо нужно писать, чтобы не приняли в Литинститут...

— Ну, мало ли кого туда принимают...

— А что ты так завелась из-за этого Багрянцева? Он тебе кто? — вдруг спохватился Павел.

— Бывший муж! — запальчиво призналась я.

— Ах, сердце, извини, не знал, что ты его до сих пор любишь...

Тут же выяснилось, что писать плохие стихи — гораздо худший грех, по Павлу Грибову, чем — для признанного гения — жить вне рамок обывательской морали и порядка.

— Безумие гения — идиотский обывательский миф, которым толпа отвечает великим людям. Если за норму брать сантехника дядю Васю... или журналистку Инну... то гении, безусловно, патология. Но я предпочту ее.

— А то, что все гении безнравственны с точки зрения общепринятой морали? То, что они переступают через своих близких? Примеров сотни: Гоген бросил без средств к существованию жену с детьми, Ван Гог всю жизнь тянул деньги с брата, Пушкин, сам знаешь, ни одной юбки не пропускал, Лермонтов...

— Ты так примитивно рассуждаешь, что слушать тошно. Но тебе, надеюсь, понятно хотя бы, что эти люди запомнились последующим поколениям — и не за их безнравственность, как ты выражаешься, а за то, что они создали.

— То есть ты оправдываешь скверность натуры, если эта натура создала в искусстве что-то значительное?

— Я хочу сказать, что скверный человек не может создать в искусстве ничего значительного — это аксиома! Возможно, что гении не образчики нравственности... по крайней мере, обывательской нравственности, — рассуждал мой возвышенный любовник, выставив босую ногу из-под одеяла и веерообразно поводя пальцами. Совершенно гениальное движение! — Соотношение «плохой человек — хороший автор» типично для средних поэтов. Большой поэт не может быть плохим человеком, вот и все. Просто обыватель и человек искусства мыслят в разных плоскостях, и ты, сердце, мне лишний раз демонстрируешь, насколько велика пропасть между этими плоскостями. Я уже весь язык оболтал, а тебе впрок не идет. Поэтому дискуссию считаю закрытой. Займемся делом, в котором ты подкована, — «Make love don’t war», вспомнила я плакат из квартиры Дзюбина.

— Паша, но для чего надо это высокомерие? — пресекла я его растущую сексуальную активность. — Ты же не будешь отрицать, что гении часто переносят лишения, отрекаются от бытовой устроенности, мыкаются, как неприкаянные, терпят непонимание... как вот ты от меня... Зачем, Паша? Тебе лично — зачем это?!

— Тебе знакомо такое понятие — «ноосфера»?

Так я второй раз после окончания института услышала слово «ноосфера». На лекциях по философии меня однажды прельстила гениально-изящная концепция оболочки Земли, состоящей из мыслей и чаяний всех, живущих и дышащих под Солнцем. Неуклонно развивающейся, меняющей и оберегающей нас от хаоса и безмыслия Вселенной. Наверное, я поняла Вернадского слишком прямолинейно... И все же существовать внутри «мыслящей» оболочки казалось уютнее, чем без ее защиты.

Но я никогда не думала, что у философской категории может быть крупное славянское лицо Пашки Грибова.

— Учение Вернадского? Безусловно!..

— Так вот, гении тем и отличаются от пошлой массовки, что живут ради единой цели: чтобы их мысли, их чувства, их дела влились в эту «мыслящую» оболочку земного шара. Пусть это случится через сто, двести, тысячу лет, но мои стихи окажутся в ноосфере, а от большинства моих современников останется тире между двумя датами, и даже могильные плиты к тому времени рассыплются в прах... Моя ментальная сущность уже сейчас пребывает в ноосфере.

— Ты, значит, гений?

— К вашим услугам, мадам. Как можно быть такой непонятливой, чтобы связаться с гением... ну ладно, этот эпитет ко мне станет применим в будущем, лет через пятьдесят, пока — просто поэт высочайшего класса... и не догадываться об этом. И пренебрегать моим предложением заняться, наконец, тем делом, в котором тебе нет равных... я таковых еще не встречал... дай губы...

— Паша, но зачем же ты со мной, если я такая тупая?

— Ты трахаться умеешь хорошо. Отлично умеешь, сердце! Я сейчас сгорю от желания, пока ты умничаешь, вместо того, чтобы отдаться процессу...

 

Источник — сайт Час корреспондента:

chaskor.ru/article/zhiteli_noosfery_36173

 

Книга продаётся в книжных магазинах Москвы «Библиоглобус», «Москва», интернет-магазинах OZON, «Лабиринт», а также в издательстве «Время».

Людмила Осокина. Не переступить черту. Размышления о книге Елены Сафроновой «Жители ноосферы»
Презентация книги Е.Сафроновой «Все жанры, кроме скучного»
Елена Сафронова — лауреат премии «Венец» 2013

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com