ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Елена РЫШКОВА (СУХОВА)


Золотой лауреат Литературной Премии «Золотое Перо Руси», 2006 г.
Дипломант «Золотого Пера Руси», 2009

 

Родилась в Одессе.

Образований три высших: техническое, юридическое, гуманитарное.

В 1999 году эмигрировала в Германию, где и живёт по сию пору.

Профессия:

поэт, администратор литературного проекта Русский Автобан

http://rus-autobahn.ru/

Руководитель и литературный редактор Международного Литературного конкурса «Согласование времен»

http://soglasovanie-vremen.ru/

литературный переводчик, патентный адвокат.

http://www.litsovet.ru/index.php/author.page?author_id=3679

 

Елена Рышкова

20.06.09

 

 

Мироздание

 

А хочешь, я сварю тебе варенье

из спелых звезд сегодняшнего лета?

В нем будут плавать зерна мирозданья

и тысячи рассеянных лучей.

Вот только б ночь поглубже наступила

и я примусь за сбор созревших ягод,

они легонько холодят ладони

и слабо пахнут пылью поднебесья.

 

Варенье будет сине-золотое

и сладкое, как всякая надежда

пока она не стала ожиданьем

и не покрылась плесенью покоя.

Ну, а теперь хвали мое уменье,

зови гостей и угощай на славу.

А вдруг из косточек, что выплюнули гости,

другое Мирозданье прорастет?

 

 

Ноябрь

 

Ухожу от дождя,

Стылым ветром укутала плечи,

Приглашаю синиц на обед за накрытым столом,

Дождь взахлеб говорит, что давно долгожданная встреча

Нам обещана свыше и мы от нее не уйдем.

И целует в глаза,

Перламутром весь мир застилая,

На виске потемнела от губ его влажная прядь,

Но влюбленным мальчишкой у дома меня поджидает

Его главный соперник, мне суженый кем-то ноябрь.

Трое нас на крыльце,

Безмятежных, свободных и странных.

Я уйду с ноябрем, но за нами проследует дождь,

Он по прежнему мил и поутру, совсем спозаранок

В мои окна раскрытые так беззастенчиво вхож.

 

 

Что может быть старей

 

Пригрею стрекозу на пальце в сентябре,

Глотну дурман вина из тонкого бокала,

Друзья ушли давно и вечер на плече

Трещит пером минут, как ворон у вокзала.

У милого в руке блестит звездой свеча,

Мне тягостны слова и лёгки очертанья

Привычного «Люблю» и « Как любовь стара»,

Что может быть старей её правописанья.

Что может быть сильней, чем вавилонский грех

Желанья говорить и понимать другого

И башню возводить для сказочных утех

Ежеминутных игр в несказанное слово.

Меж нами расставлять в порыве естества,

Как вехи слалома, все знаки препинанья,

И улыбнуться вдруг, не ведая греха,

И взглядом попросить минут соприкасанья.

 

 

Морвокзал в Одессе

 

Мне плохо в городе моём,

Где так заметно

Всё, что изменою зовём

Да терпим крепко,

Как перегар и мужнин мат

После похмелья,

Скрипит изменою кровать

С единой целью —

Зачать нездешнее дитя,

Что Эрнст Незванный,

Под лестницу, в пролетарьят

Из бремя cлавы

Сеченьем кесаря, резцом,

По пьяной лавке

Извлёк и бронзовым кольцом

На шейку матки

Залива, гордо водрузил

Одессе — маме,

А маяку не стало сил

Кричать о сраме.

И по разрывам родовым

У морвокзала

Отечества природный дым,

Горюч и жалок,

Облипнет сладкий палец лжи

Морской столицы —

Торчащий фаллосом нужды,

Отель «Кемпински».

 

 

Гнездо

 

Мостить гнездо для будущих птенцов,

У дерева просить укрытья и защиты

От мира этого, где тысячи углов,

Но ни один не станет домом, видно.

Шиповнику нашептывать «Люблю»,

А куст сиреневый так ревновать заставить,

Чтобы косил лиловыми глазами

Персидскому подобно скакуну.

И слышать множество, но слушать лишь одно

Давно забытое по гордости безмерной

Другими бабами — простое волшебство

Семейного, благого утешенья.

Когда тебя сквозь прутики гнезда

Просветит день жестокими лучами

Ничто не защитит ни сталь, ни камень

Но только новая любви глава.

Но только слов моих летучий, светлый пух,

Что выстрадала сердцем и устлала

Гнездо своё в защиту ль, для тепла ли,

Иль для того, чтоб стал полёт упруг...

...

Гнездо прозрачно, хрупко и легко,

Но неприступно горестям оно.

 

 

Эротика

 

Эдуард Мане «Завтрак на траве»

 

Среди одетых буржуа,

В Булонском, кажется, лесу

Сижу, до дыр обнажена,

Захватана, как медный су.

У плоти велики глаза,

В ней отраженье форм моих.

Стекает тоненько слюна

И возбуждённый пах саднит,

И мостится богатый хлыщ

Поближе к старому холсту...

Как прежде вылощен и нищ,

Как нынче голоден до сук.

Спокоен взгляд мой, и тяжел

Груди первоначальный плод,

Где сладость млечная основ

Так незапятнанно живёт.

 

 

Слепой дождь

 

Был дождь слепым,

И пальцами умело, лицо мне обежав,

На полпути,

Смыл макияж — и вынырнуло тело

На свежий воздух из духов Коти.

Он всё лепил меня,

И круг его гончарный

Проникновений

Разгонял свой бег.

Я принимала форму.

Изначально. Из ничего.

Из пены прошлых лет.

Грубел сосок под влагой лёгких пальцев,

И чаша бёдер обретала страсть,

Пока прикосновения упрямца

Пытались совершенство изваять.

Но кратковременность его сродни таланту

На истинное слепо намекнуть.

И светится сквозь липнущее платье

Каррарским мрамором моя вторая суть.

 

 

Шоколад

 

Шоколадная горечь лада —

Заполуденный поцелуй.

На губах истёрта помада

До телесного привкуса губ.

Гладит мастер блестящую пасту,

Он-то знает в рецептах толк,

Только будет ли таять сладко

Жизнь под чувственным языком.

Скомкав золото скользкой обёртки,

Хрустко чёрную плоть отломив,

Вдруг почую всю хрупкую плотность

Послевкусия у любви.

 

 

Всё будет иначе

 

Всё будет иначе.

Не верю ничьим предсказаньям.

По буквам читаю сегодняшний день без запинки,

Но между страниц увядают лесные фиалки,

Чернильными пятнами невыводимой ошибки.

Гриппозными бронхами стонет продрогшее время: —

Всё будет иначе.

Не лучше, не хуже, но просто —

Иначе ложатся под око тайфунное тени,

И глаз удлиняется вплоть до слепого отростка,

Растущего вверх по воронке Мальстрима столетий,

А может быть вниз, это, впрочем, не так уж и важно,

Когда по стволам, ожидающих часа, деревьев,

Корою терпенья, надежда уходит всё дальше.

Всё станет иначе.

На детской площадке ведёрко

Наполнится смыслом корней и подземных растений,

И наше явленье на миг — так внезапно и плоско,

Что даже заметив,

Его не увидит Вселенная.

 

 

Чай с жасмином

 

Когда цветет жасмин, японское поверье

Рекомендует жить душою на Восток,

Улавливая сны и чайный запах пенный

Прозрачностью пиал, опущенных в поток.

Не вычерпать до дна настой благоуханий,

Но этих душных дней, так короток обряд,

Что каплею духов помазанный охальник

На царственный июнь изменит свой наряд.

И потекут дожди, сменяя сушь подворья,

На плавность и секрет взбиванья облаков...

Когда цветет жасмин, зеленочайный домик

Прибежище души и брошенных богов.

 

 

Дракониха

 

Мой собиратель змей, таинственный знаток

Янтарной жидкости в коктейле «От любимой»,

Вон черной змейкой тушь и прячется лицо

За локтя увлекающим изгибом.

Мой тихий птицелов, в сетях твоя рука,

И петлям не страшны случайные порывы,

Я в клетку прилечу с высОка, свысока,

Где черной змейкой тушь плетет свои извивы.

Кириллицей скользнет прощальная строка,

Мой повелитель снов, избранник для подушки,

Я в горле спрячу зной и дым, но два крыла,

Так трудно утаить под кружевом ночнушки.

 

 

Дзен

 

Кипарис во дворе.

Это Будда звонит в колокольчик.

У дверного проема такой удивительный взгляд,

на вершины холмов.

День проходит на цыпочках в дождик,

чтобы звон серебристый ничем и никак не унять.

Не грусти.

Этот круг разорвать никому не по силам,

ни печали, ни радости.

Звон серебристый сильней

лишь тогда, когда вспышкой, всегда неприятной, светило

обеляет лицо, чтобы вытянуть взгляд из теней.

 

 

Петербург

 

Этот город — Европы натянутый слепок,

На морщины залива, на серость и холод восхода,

Этот город нечаянно стал прозорливым,

Разменяв на медяк неразменный запас небосвода.

Этот город продрог, научившись едва быть гранитом

На развилке дорог, где меняют так походя время,

Словно завтра Потоп и прохожий уже не успеет

Выбрать правильный путь, до того, как он станет забытым.

Этот город похож как две капли воды на Растрелли

И щербины от пуль лишь усилят напудренный вывих,

Этот город к России имеет слегка отношенье

Лишь затем, чтобы Пушкин его оскорблений не вынес.

 

 

Рим. Площадь святого Петра.

 

Римский вечер затихнул. Зевок Колизея

Поперхнулся созвездием красного Марса,

И голодною кошкой мурлычет пространство,

Обтирая мне ноги прохладой музея.

Вот зрачок полумесяца вперился в термы,

Словно видит ушедших, иль просто забылся,

И нахохлился мрамором старый патриций,

Безголовость времён называя мигренью.

А над ним хор цикад вызывает удушье,

Как счастливый конец затянувшейся драмы.

Рим натянут на видео, как на подрамник,

Чтобы свет в декорациях выписать лучше.

Но в сплетении пальцев запутанных улиц,

Чашу площади плотно держащих за ножку,

Напряжение жил, разрывающих кожу,

Направление сил, чтобы мы не споткнулись.

 

 

Берлин и Рождество.

 

Хрустнет ампула дня, отдавая наркотик восхода,

Вены улиц забьются под острыми иглами шпилей,

Этот город вдохнет испарения жалкой погоды

И натянет асфальт на следы от резиновой шины.

Он упрячет за дверью возможные встречи влюбленных,

И Рождественских ёлок ему недостаточно много

Для того, чтобы стать, словно дерево, вечно бездомным

И хранить от беды беспородных властителей моды.

Он распустит в подземке сведенные судорогой пальцы,

Чтобы стать осторожным и, где-то по-детски, наивным,

И за все достиженья он полною мерой заплатит,

Чтоб по крестным путям автобанов дожал собутыльник.

Над Голгофою Сити воспрянет корона из стали,

И холодным неоном напьётся до рвоты наместник,

Но у мокрой скамейки под знаком с названьем бульвара

Спит и видит грядущее липы росток малолетний.

 

 

Стрела и меч

 

Когда затылок встретит остриё

Летящего из прошлого мгновенья,

Я упаду. И краткое моленье

Не сможет переделать ничего.

Так ливень стрел встречает новый день,

А к вечеру своё отточит жало,

Чтоб поразить. Но мне себя не жалко,

Броня не тяжелеет от потерь.

Тот, кто сказал, что прошлое мертво,

Тот жалкий раб сегодняшнего дела,

Оно же в прошлом выточить успело

Стрелу и меч. Чтоб поразить его.

 

 

Берлин. Май 1945.

 

Облака идут голые, правдой.

О ней — забудь.

Если дочку родишь, назови Мартой,

В марте крепок загар. Не слезает до зимних бурь.

За берлинским акцентом кого только нет.

И каменный истукан,

Ждёт тюльпанов жатву и майский завет

Между Мартой и прошлым. Ему тяжелее, чем нам.

Если дочку родишь назови по имени всех,

Кто молчит в земле. До них облака не дошли.

На войне нет правды. Есть смерть и обед,

Что опять к победе не довезли.

Я не знаю, как лучше. До этого не дошло.

Если дочку родишь, не рассказывай о любви.

Под твоей спиной крошился берлинский песок,

А за мной стоял браток и просил — Поспеши!

Юлия Подлубнова
Согласовывая времена. О конкурсе 2010 г.

Альманах 1-09. «Смотрите кто пришел». Е-книга в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,8 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com