ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Людмила ОСОКИНА (ВЛОДОВА)


Об авторе. Содержание раздела. Контакты

ВСПОМИНАЯ ВЛОДОВА. ХАЛУПА
Книга первая

 1    2    3

 

Графоманы, приходившие в халупу

Конечно, основным центром событий в нашей халупской жизни были приходящие к Влодову графоманы и почти ежевечерние пьянки и разговоры с этими людьми. Они редко приходили по одному, обычно группами. Кто-то из знакомых графоманов приводил кого-то. Помимо нас троих, проживающих в халупе, почти постоянно у нас находился Цапин, разве что ночевать он ездил домой. Цапин был что-то типа поверенного в делах. Частенько приходил Егоров. Также заходил Пеленягрэ. Еще Колганов, затем Касьянов. Это были, если можно так выразиться, своего рода базовые графоманы, которые крутились вокруг Влодова всегда. Почему я называю этих людей графоманами? Что, они так плохо писали? Писали более-менее все нормально, просто мы привыкли с Влодовым их так называть, графоманы – это просто пишущие, но поскольку по сравнению с Влодовым они писали никак, то и свое прозвание — графоманы, в общем-то, оправдывали. Влодов разводил этих людей на деньги, на выпивку, на жилье, баб еще и на секс. Они являлись необходимой питательной средой для него, для гения.

 

Влодов и его бабы, а также новые люди: Кузьмина, Лика. Потасовка в халупе

Из новых я помню всего несколько человек. Ну, во-первых, Галину Кузьмину. Это была смазливая девица чуть постарше меня, года на 2 кажется, она работала в Госплане каким-то инженером, поэтому ей удобно было заходить в халупу после работы. Помнится, Влодов положил на нее глаз, и я ужасно ревновала. В принципе, он на любую, более-менее привлекательную женщину, мог запасть, и Кузьмина не была в этом плане исключением. Любую из понравившихся ему баб он тут же пытался соблазнить и никаких моральных принципов или помех в виде детей или мужей для него в этом деле не существовало.

Но с момента совместной жизни со мной он мне еще открыто не изменял. Первый раз он изменил мне где-то через год опять же с этой Кузьминой, в чем он мне потом и признался.

Причина, по которой он мне в этот период не изменял, была проста: мы все время с ним не расставались, ни днем, ни ночью. Поэтому изменить в такой ситуации, конечно же, было проблематично. А не расставались еще и потому, что, в первую очередь, ревновал меня он и не отпускал от себя ни на шаг. Своих баб он судил по себе: если его баба зазевалась бы, он тут же кого-то бы оттрахал.

То же самое он думал и о бабе, что она могла быть в этом плане не менее шустрой. Если она отсутствовала рядом с ним больше 20 минут, то считалось, что она с кем-то там по@блась. А если такое дело, то значит, она уже не может быть его полноправной подругой, его женщиной, он уже не должен был относиться к ней всерьез. Как говорится, «жена Цезаря должна быть выше подозрений». Никаких исключений в этом деле не предполагалось. Его баба — это его баба и ничья больше. Он же, наоборот, мог трахать всех вокруг, и казалось, имел на это полное право. Его баба не должна была его ни к кому ревновать, а если даже и ревновала, то это — ее проблемы, ее ревность не бралась в расчет. Ведь он же гений, поэтому должен принадлежать всем без остатка. А баба гения должна принадлежать только ему одному и никому больше. Имелась в виду основная, скитающаяся с ним баба, которая считалась как бы женой. Вот эту бабу никто не должен был трогать. Только так он мог относиться к ней более-менее серьезно и держать какое-то время при себе. Если баба нарушала этот закон, то в скором времени изгонялась.

При таких исключительных требованиях, его подруга, естественно, не могла ходить на работу или ездить куда-либо ночевать. Или встречаться с друзьями, либо с подругами, или пойти одна или с кем-либо, как говорится, в театр. Она не могла ездить в командировки, навещать родственников, а также ходить одна по магазинам, если только в самом крайнем случае и буквально на 10 минут.

Все делалось вместе, вдвоем, где это только было возможно, а где невозможно, то и не делалось вовсе. И первейшим врагом такого образа жизни была работа. На работу его бабе ходить было нельзя. Потому что там, ясное дело, можно было «по@баться». Учиться где бы то ни было тоже было нельзя, потому что там тоже можно было заняться этим неблаговидным делом. Где-то у кого-то жить, в том числе и у себя дома, в отдельности от Влодова, тоже было нельзя, так как, ясное дело, там могло произойти то же самое.

Таким образом, если у бабы было свое жилье и она была одинока, то Влодов подселялся к ней. Если в том помещении жил кто-то еще, ну, например, родители, то он тоже мог еще вселиться туда, если родители были не особо строгие и привередливые и могли мириться с его присутствием. В других случаях эта баба должна была уйти с ним в скитания, что, в общем-то, мало кого прельщало. Чтобы пойти на такой шаг, баба должна быть воистину революционеркой. Он понимал это, поэтому и подруг себе подбирал соответствующих, без проблем, то есть без всего.

Но устроив своей подруге полную изоляцию от всего и всех, он в какой-то мере устраивал ее и себе. Эта баба находилась с ним круглосуточно, и он тоже не мог ни с кем встречаться.

Вот, примерно такая ситуация была и со мной. Почему он мне, собственно не изменял, в частности, с Кузьминой.

А, может, как-то и исхитрялся, только мне об этом не докладывал. Ведь иногда он мог оставить меня у какой-то своей, доверенной бабы, порой даже и ночевать, а сам куда-то пойти, с кем-то встретиться. Он так иногда делал.

Ну так вот, это к тому, что касается Кузьминой. Почему я ее запомнила? Потому что она была первой бабой, с которой он мне изменил. Хотя я к изменам относилась без такой паранойи, как Влодов. Но мне тоже было не очень приятно с этим сталкиваться. По сути, я тоже измен не прощала. Но реальных, а не вымышленных.

Что мне сказать о Кузьминой? Помню, он сделал ей публикацию в газете «Ленинское знамя» (сейчас это «Народная газета»), там давали такой углышек для стихов на последней странице. Сначала он напечатал там меня, а потом Кузьмину. Что мне не понравилось во всем этом деле, так это то, что он превратил Кузьмину как бы в клиентку, он дал ей свое стихотворение про щенка («В электричку щенка посадили...»), и оно было напечатано там под ее именем. Вот не знаю, для чего он это сделал, ну, может для того, чтобы подцепить ее на крючок и потом шантажировать этим, ну, чтобы она была более покладистой.

Одевалась Кузьмина в черный кожаный пиджак (или это была куртка, уж не помню), а также то ли в юбку, то ли в черные брюки. Еще она носила белые хлопчатобумажные носки. У нее были крашеные белые волосы примерно до плеч. Также туфли или сапоги на каблуках. Ростом она была чуть поменьше меня, худенькая. Вот и все, что я о ней помню.

Еще в халупу ходила какая-то Лика со своим братом. Но это была уже такая роскошная блондинка, опять же, крашеная, вида буфетчицы или официантки. Формы там были о-ё-ёй какого размера! — и грудь, и попа, и ростом она была немаленькая, и одевалась ярко. Что-то красное на ней было или белое. Черного она не носила, это точно. Но Влодов таких роскошных баб как-то побаивался. На их фоне он выглядел совсем никчемно. Он выбирал спутницу по себе, по своим возможностям. Да и не покомандуешь такой бабой особо, в случае чего и треснуть могла. Короче, это была не его баба, поэтому он на нее особо рот не разевал.

Я почему помню эту Лику, потому что однажды с ее участием у нас в халупе возникла потасовка. Изрядно выпив или она, или ее брат сказали что-то неуважительное в адрес Влодова. Я кинулась его защищать. Завязалась драка. И вот этого ее брата я треснула по голове бутылкой из-под шампанского. Она разбилась и у него полилась из головы кровь. Лика тут же вцепилась мне в волосы. Влодов кинулся нас разнимать. Короче, было то еще побоище! Мы разбили этот маленький телевизор, поломали все, висевшие на стенах халупы картины местного художника Владика, ну и разодрали с этой бабой друг друга в пух и прах! Потом то ли Валера пришел нас разнял, то ли соседи милицию вызвали, а мы стали в окна прыгать, а милиционеры (тогда их еще ментами никто не называл) стояли у окна и брали нас под белы руки в воронок. Так мы познакомились с местным 17-м отделением милиции, которое находилось на Пушкинской улице ближе к бульварам. Но когда-то это должно было произойти, знакомство то есть.

 

Влодов — Король, Я — Королева

В принципе, через халупу прошли все, кто в то время общался с Влодовым в текущий период жизни. Он всех приглашал посмотреть на свое новое место обитания, и на свою новую подругу — меня. А поскольку халупа находилась в центре, то люди шли табунами. Только вот в этот период они мне мало запомнились, так как меня интересовал тогда только Влодов как гений, а ко всем остальным я не имела никакого интереса, считая их графоманами. Я ощущала себя рядом с Влодовым настоящей королевой. Влодов был гением, королем поэзии, а я являлась его подругой, значит, я — лучшая, избранная, его королева, соответственно. А все вокруг — обычные люди, да, пишущие, но графоманы, поэтому они должны быть просто нашей свитой. Да, действительно, я так себя тогда и ощущала — Королевой. Все нас кормили, поили, давали деньги (без отдачи, кстати, никому даже в голову не приходило требовать с Влодова назад свои рубли, они считали за честь ими поделиться), предоставляли ночлег, практически ничего не требуя взамен (или мне это только казалось?). Перед Влодовым преклонялись, его уважали и боялись, потому что он был не только большим поэтом, но и очень страшным человеком. Вот поэтому я легко переносила все бытовые лишения и все выходки Влодова не в последнюю очередь и из-за того, чтобы не лишиться своего королевского статуса, статуса подруги гения. Это грело мне душу и придавало смысл всей моей жизни.

И лишиться такого положения было для меня большой трагедией.

Вот почему я терпела все выходки Влодова в свое адрес да и в принципе.

Это что касается людей неизвестных, которые никем не стали, а просто пропали с нашего горизонта.

 

Пеленягрэ, Иртеньев

Из известных же в халупу приходил, например, Виктор Пеленягрэ. Ему тогда было примерно года 22, он не так давно приехал из Молдавии и ходил на пару с очень симпатичным юношей, приехавшим из Украины, Александром Долей. Доля был просто красавцем: нежная белая кожа, черные волосы, прекрасная фигура, красивое лицо. Даже я немного смутилась, когда увидела такого красавца, а уж меня в тот период поглощения Влодовым совершенно никем невозможно было заинтересовать.

Чем они занимались в Москве — даже не знаю, но что-то, видать, делали. Естественно, писали стихи и поэтому довольно частенько приходили к нам в халупу, особенно, Пеленягрэ. Сам Пеленягрэ, был, конечно же тоже довольно симпатичным, но до красоты Доли ему было далеко. Он был тогда еще никем, даже в Литинститут еще не поступил, мотался, где придется. По-моему, он поступил только на следующий год. И Доля, по-моему, тоже поступил, что нас всех страшно удивило. После поступления в Литинститут Пеленягрэ еще какое-то время, года 2 еще, всё приходил к нам уже на другую квартиру, на Петровку и помогал носить нам чемоданы из одной квартиры в другую. Таким он мне и запомнился: носящим чемоданы. А потом он куда-то пропал из нашего поля зрения, и всплыл на свет божий где-то после перестройки, став сначала каким-то куртуазным маньеристом, затем автором текстов популярных песен. Но мы уже с ним больше не общались.

Еще из известных приходил в халупу Игорь Иртеньев. Он был начинающим пародистом, мало кому известным. Он познакомился с Влодовым в «Московском комсомольце» у Лёвы Новожёнова. Он только начал входить в литературу, и я, прочитав тогда пару-тройку его творений подумала, что стихи у него очень даже ничего и, наверное, он кем-то станет со временем. Так оно и получилось.

Короче, однажды по приглашению Влодова он пришел к нам в халупу. Сел на тот диванчик, который был в проходной комнате, выпил портвейна за компанию, послушал рассказы Влодова, но видно было, что он чувствовал себя в этом месте не очень хорошо. Такая нищета его конечно, шокировала. Он очень быстро откланялся и больше у нас не появлялся. Ну а потом с помощью «МК» и Новоженова, он очень быстро поднялся, стал знаменитым.

Ну из таких, полуизвестных, навещал нас Аркадий Штыпель.

В основном, все кто к нам приходил туда были из дворницкого сословия. Это были люди приезжие. У которых в Москве либо совсем не было жилья, либо было служебное, лимитное. Либо они жили в общежитиях, студенческих или лимитных. Приходили, конечно же и москвичи, но сумасшедшие, выходцы из сумасшедших домов. То есть, в основном приходящие были представителями социального дна. Потому что никакой мало-мальски благоустроенный в жизни человек не пришел бы в такое место и не стал бы общаться с Влодовым, несмотря на то, что он гений. Да и сам Влодов не мог общаться с какими бы то ни было респектабельными людьми, они его подавляли своим жизненным превосходством и он не мог пушить перед ними перья своей гениальности. Он имел очень жалкий бродяжный вид и его окружение должно было соответствовать ему.

Еще одним завсегдатаем халупы был приятель нашего хозяина Валеры — Владик. Владик был молодым человеком довольно приятной наружности, но слегка побитый жизнью. Если Валере было где-то лет 28, то он был чуть младше, года на 2 или на 4. Владик тоже был дворником, жил где-то по соседству. Правда он был дворником не пишущим, а рисующим. Он мечтал стать художником, поэтому в свободное от основной работы время занимался какой-то мазней. Писал картины маслом и дарил их своим друзьям, в частности, Валере. Тот вывешивал эту мазню в своей халупе на стены, таким образом они немного украшались. Две или три картины висели у него над кроватью. Что уж там было нарисовано, не помню. Может, пейзажи какие, или натюрморты. Помню только, что мы использовали эти картины, когда дрались с Ликой и ее братом, а потом еще я отбивалась одной из картин от самого Влодова, когда мы с ним в очередной раз скандалили. Так что только на это и пригодились картины Владика, что тоже было неплохо.

Потом ему надоело работать дворником, но постоянную прописку он еще не получил и официальным сумасшедшим не был, поэтому пришлось ему из своей комнаты выметаться и ехать d свою провинциальную дыру. Впрочем, его родные пенаты были не так далеко от Москвы, в какой-то из соседних областей. Картины свои перед отъездом он подарил Валере, так они и стояли у него, используясь периодически на разные нужды: либо в виде столиков для распития портвейна, либо как щит или меч при драках. Периодически приезжал из своей деревни и сам Владик, и начинал показно заниматься живописью в проходной комнате. Это было уже тогда, когда мы жили в халупе с ребенком. Через некоторое время он куда-то исчез и мы его больше не видели.

 

Дворник Валера

Надо пару слов сказать о самом хозяине халупы — дворнике Валере. Валера был очень крупным мужчиной лет 28-30, высокого роста, примерно 1,90. Среди наших знакомых не было никого выше его. Мощный торс, руки, ноги, все было довольно крупным. Цвет волос у него был светло-русый, уходящий в рыжину, глаза — серо-синие. Носил небольшую бородку. Всей своей наружностью он был похож на дремучего русского мужика или на полярника, живущего на северах. Движения и походка у него были размеренные и основательные, он никогда никуда не спешил. Говорить не любил, в основном, слушал, лежа на своей кровати. Иногда на его лице появлялась ухмылка, но я не помню, чтобы когда-нибудь он смеялся.

Что занесло его в Москву, как он стал писать и зачем ему это было нужно? Я никогда не читала его творений и не помню, чтобы при мне он что-то читал Влодову. В моей памяти он вообще остался непищущим. Да и внутреннее впечатление от его облика было каким-то размытым, стертым. На пишущего собрата он никак не походил. Но он не мешал никому. Он скорее ассоциировался с каким-то необходимым и громоздким предметом мебели, со шкафом, например, нежели с человеком.

Влодову он никогда не возражал, не спорил с ним, ничего от него не требовал, а наоборот, боялся его и исполнял все его указания.

Мне он напоминал доисторического человека, питекантропа. Глазки у него были невыразительные, водянистые, посаженые глубоко и близко к носу, что также придавало ему сходство с обезьяной. Он никак меня не привлекал и абсолютно не нравился как мужчина. Так что зря Влодов переживал. Вообще, такие громадные мужчины, равно как и мужчины-заморыши, не имели никакого шанса на успех у меня, как у женщины. А тем более в тот период, когда я была полностью загипнотизирована поэзией и личностью Влодова. Так что мне было вдвойне обидно, когда на мой счет записывали этого товарища, который мне нисколько не нравился. Не знаю, питал ли этот Валера какой-то интерес ко мне, а если и питал, но никак этого не показывал.

Фамилии его не помню, а Влодов дал ему прозвище «Холодец» за его безликость и аморфность и только так и называл его в наших разговорах, изредка заменяя его на «Студень». А позже приклеил к нему название «Огрызок».

В конце концов дворник Валера оказался агентом КГБ, в чем он сам признался Влодову, бросившись перед ним на колени. Сказал, что его приставили следить за ним, как за очень опасной фигурой, диссидентом. Поэтому нам и создали все условия для нахождения в халупе, несмотря на все наши пьяные сборища, дебоши, житье без прописки и документов. Наверное, мы давно уже полетели бы из этой халупы, если бы не такая установка органов. Ведь соседи наверняка доносили на нас неоднократно, но все оставалось по-прежнему. Влодов был в разработке, и нельзя было мешать над ним работать. Кроме того, к нему слеталась масса всякой пишущей братии со всей Москвы и это тоже, видимо, представляло интерес для органов. Так что работки мы им подкинули довольно много.

В Валеру вдруг влюбилась как кошка дочь адмирала военной разведки Елена Бараболя. Эта девица тоже была сумасшедшей, но это неважно. Все равно, могла бы найти и поприличней кавалера. Она не была дурнушкой, наоборот, была довольно приглядной девушкой лет 28. Мы впервые увидели ее на картине, которую написал с нее Гена Добров. С какими-то цветами то ли в руках, то ли на голове, и она нам очень даже понравилась. В действительности она оказалась чуть похуже, но тоже ничего. Она имела отдельную однокомнатную квартиру в шикарном каменном сталинском доме прямо рядом со ст. м. «Войковская». Квартирка у нее была та еще, будь здоров! Там в одном только холле можно было жить (что мы потом с Влодовым и сделали). А в соседнем доме жили ее родители, которые глаз с нее не спускали. Да, вот так, этот никому не нужный Валера непонятным образом поразил воображение этой девицы, и она просто помешалась на нем. Это видеть было удивительно и забавно. Даже дико. Ничего в этом Валере привлекательного не было вообще. Причем на Влодова она никак не среагировала, и как он ни старался, ничем не смог ее пленить: ни своей гениальностью, ни обаянием. Ничем. Ей это было пофиг, она запала только на дворника.

Она сначала бегала к этому Валере в халупу, а потом забрала его к себе жить, чем обрадовала нас необычайно. Мы, наконец-то, смогли пожить какое-то время одни, без этого бесполезного предмета мебели.

И все было б ничего, но Валера не испытывал к новоявленной подруге никакого интереса и нисколько этого не скрывал. Ее притязания на него были ему даже неприятны, но он какое-то время это терпел.

Мы с Влодовым, пожив в халупе какое-то время одни, стали навещать Валеру в его новом жилище, чем его радовали, а Лену страшно раздражали. Влодову понравилась та квартирка, он положил на нее глаз и стал все больше и больше там задерживаться, пока наконец, не остался там совсем. Ну и меня, конечно, с собой прихватил. Мы спали какое-то время в холле на раскладушке. Правда долго там пробыть не удалось, не больше месяца. После чего мы перешли жить в лабораторию к Руслану Шикаеву. Это было примерно в середине февраля 1983 года. А Валера вскоре сбежал от Лены в свою халупу и в итоге расстался с ней совсем, а ведь мог бы воспользоваться случаем и устроить свою жизнь за счет своей великолепной фактуры. Но он был дураком и пользоваться случаем не умел. Так и остался в итоге гнить в своей халупе.

 

Однажды этому Валере сильно расшибли голову, точнее, лоб. Звезданули прямо между глаз. Он пошел гулять ночью пьяный и вернулся с разбитой мордой. Очень глубокая была рана. Он все лечил ее, лечил, но она никак не заживала. Даже мне было как-то не по себе смотреть на такое. И кто мог такого гориллу звездануть — непонятно. Наверное, такой же горилла.

Кстати, вот такой удар между глаз, прямо в лоб, меня настораживает. Через много лет я сама получила такой же точно удар. Потом моего знакомого И. Г. также припечатали, всю голову разбили. Складывается впечатление, что это дело рук одного человека, точнее, одной какой-то сущности. Я думаю, что это работа одного кого-то из невидимых помощников Влодова, которых у него была, по всей видимости, целая свора. И если он бывал недоволен кем-то, то вот эта сущность на него и набрасывалась. Я так думаю, но, может, это лишь мои догадки.

Так что не совсем простым человеком был этот Валера, что-то в нем было.

 

Еще один эпизод вспомнился в связи с этим дворником. Профессионального художника Гену Доброва он тоже заинтересовал своей могучей натурой и тот стал писать с него картину под названием «Христос в вытрезвителе». Это надо же было додуматься до такого сюжета в те-то годы! В чем заключался сюжет картины? Валера лежал у Гены в мастерской на диване в своей излюбленной позе, то есть, просто лежал, раздетый, в одних трусах, а Гена писал с него пьяного Христа, которого уже почему-то ( уже в наше время) забрали в вытрезвитель и он там типа протрезвляется. И каждый день с утра наш дворник ходил к этому Гене в его мастерскую в Столешников переулок позировать и лежал там часа по два-по три. Ну, Гена после этого его кормил, в этом заключалась его плата за натуру. А Валеру это устраивало, ему же надо было где-то поесть.

Месяца через два написал Гена эту картину, великолепная получилась картина, и Христос как живой, и написано хорошо, совсем как у Александра Иванова «Явление Христа народу». На этом Гене закончить бы работу и успокоиться. Ан нет, он продолжал совершенствовать свою работу и дописался до того, что этот Христос превратился у него не знамо во что. Он зачем-то всю картину затемнил и превратил Христа почти что в негра. Ну короче, смотреть уже на все это после того, что было, было совершенно невозможно. Картина была безнадежно испорчена. Может и не стоило этому картинописцу браться за такую тему, трогать Бога, поэтому, наверное, всё в итоге и замазали. Какие-то силы. Что с этой картиной потом сталось — неизвестно. Хотя... отчасти известно. похоже он переделал ее в картину «Прощальный взгляд». Ну это про то, как от запойного алкоголика ушла жена. Там, значит, Валера не лежит, а полусидит. Вот эта картина, нашла в Интернете. И здесь реально наш дворник изображен. Вспомнила его фамилию: Валера Толмачёв.

 

Художник Гена Добров и его мастерская в Столешниковом переулке

Пришла пора рассказать собственно и о Гене Доброве. Он был профессиональным художником, в отличие от Владика. Закончил какое-то специализированное художественное заведение и являлся членом МОСХа. Гена работу свою знал, ремеслом владел. Но художником от Бога его назвать вряд ли было можно. Ничего сверхъестественного он не писал, обычные, стандартные профессиональные полотна. Станковая живопись. Волшебством в ней и не пахло. Но звание члена МОСХа он отрабатывал.

У Гены была 5-ти комнатная квартира на Ленинградском проспекте, в которой он жил вдвоем со своей женой Люсей. И еще Союз художников выделил ему для профессиональной работы большую мастерскую в Столешниковом переулке, где Гена собственно все свое время и проводил.

Мастерская эта была просто сказочным местом для любого творческого человека, и мы частенько туда захаживали. Да, поэты и мечтать не могли о таких мастерских, о таких хоромах! Почему собственно поэтам не дают мастерские, им ведь тоже нужно место для творческого вдохновения и общения с коллегами? Дома это делать весьма проблематично. Там семья. Такую бы мастерскую да Влодову, вот это было бы по справедливости! Вот именно такая творческая мастерская ему была нужна для писания стихов и для общения со своей стихотворной братией. Но... мастерская была у Гены, а гениальность — у Влодова.

Сейчас попробую ее описать. Дом с мастерской располагался в той части Столешникова переулка, которая была ближе к Петровке. Да, он был как раз на краю переулка. Сам дом был насколько я помню по-моему 4-х этажный, облицован с одного угла керамической плиткой, тем он и отличался от других домов в этом переулке. Плитка придавала ему некоторое очарование. Дом этот выглядел так, как и должны были выглядеть дома, в которых находились мастерские художников. Впрочем, сам дом тогда еще был жилым на трех нижних этажах, там был вход в подъезд, а вход в мастерскую располагался рядом и осуществлялся через особую дверь. Эта дверь была закрыта изнутри, и в нее надо было сначала позвонить, для чего в укромном месте располагался специальный звонок. Дверь обычно открывал сам хозяин или его жена. Мы входили в помещение и попадали на широкую лестницу, ведущую наверх. Поднявшись по ней, оказывались в мастерской. Это было довольно большое помещение, занимавшее весь 4-й этаж дома, оно было заставлено всякими холстами, подрамниками, кистями, красками, готовыми картинами и другими принадлежностями, нужными для работы.

 

В центре мастерской располагался большой стол, за которым могли разместиться при надобности 10-15 человек. Вокруг стола стояли стулья, скамейки, кресла. Конечно, все это было не новое, а собранное где-то по случаю. В углах помещения стояли какие-то диваны, кресла, стульчики, на которых можно было удобно расположиться всем приходящим. На нас, усталых и бездомных, такая обстановка производила сказочное впечатление. Мы часами сидели и зачарованно смотрели, как Гена пишет Валеру на своем холсте. Вот, почему-то, Гена взял для натуры именно Валеру, а Влодовым не заинтересовался вовсе. Хотя лучше бы он все-таки написал Влодова, тогда бы был хоть какой-то смысл в его существовании. Он бы мог остаться таким образом в истории. А так... не знаю.. вряд ли он что путное, по большому счету, написал. Хотя... кто его знает, может, и написал. Я же тогда такими вопросами не интересовалась. Может, он и был чем-то знаменит. Кстати, недавно купила одну интересную газетку, «Галерея изящных искусств» называется. Это газета об изобразительном искусстве, о выставках, и о всяких мероприятиях, проходящих в художественной жизни. Так там я вдруг сразу же наткнулась на небольшую заметку о Гене Доброве, о том, что ему присудили звание Народного художника России и что сам президент Дм. Медведев вручает ему какой-то орден. Вот так. Оказывается, Гена сделал целую серию каких-то картин об инвалидах афганской и чеченской войн, так что не все так просто.

Жена его Люся, тихая, забитая и невзрачная женщина, поила нас чаем, угощала сушками и печеньем, а порой даже давала поесть, чему мы были безмерно рады. В мастерскую мы одно время ходили почти каждый день и находили там довольно радушный прием, Гене, наверное, скучно было работать в одиночестве. Поэтому какое-то количество народа его скорее развлекало, нежели утомляло. Мастерская была большая, места всем, в общем-то, хватало. Еще в мастерской был телефон, и Влодов использовал его для своих звонков.

Но больше всего меня в этой мастерской порадовала мансарда. Это такая небольшая комнатка для отдыха, в которую можно было попасть, поднявшись по лестнице из самой мастерской. Я долгое время даже не знала об ее существовании. Но однажды мне стало плохо, и меня препроводили туда полежать. В этой комнатке была небольшая лежанка, а также выход на крышу дома. Это было просто чудесно. Наступил вечер, взошла луна и... красота была просто необыкновенная. Это был как бы отдельный от всего земного волшебный, творческий мир. Эта комнатка была идеальным местом для вдохновения художников и поэтов. Имея эту мансарду и эту крышу можно ничего больше и не желать. И вот эта мансарда, крыша, луна мне запомнились на всю жизнь. Лучшего я ничего для творческого вдохновения за всю свою жизнь не видела. Я потом, уже намного позднее, вспоминая все это, написала свое известное стихотворение «Черная кошка»: «Вот она — бархатной ночи душа! Черная кошка при желтой луне!»

Несколько раз мы устраивали в этой мастерской поэтические вечера. Влодов собирал всю свою братию, набивалось очень много народа. Помнится, даже один раз вечер сделали платным, брали за вход с каждого по рублю. Я тоже читала на этих вечерах свои стихи, но как-то не удавалось никого этим поразить. Я стала читать как-то посредственно.

Вот такое чудесное место было у нас под боком. Правда потом, когда родился ребенок, мы перестали туда заходить, так как ребенок своим криком мог мешать Гене работать, да и настроения уже не было по мастерским ходить.

 

Помнится, когда мы еще только появлялись в халупе с ребеночком, Гена однажды подошел и постучал в окно. Влодов выглянул, а он и говорит: «Что ж, с ребеночком теперь живете?» «Ну да, говорит Влодов. — Нам вот только тазик нужен, мыть ребенка, у тебя нет там случайно старого тазика, не завалялся ли?» «Есть, — с готовностью ответил Гена, — только вчера на помойке нашел. Можете зайти забрать», — и побежал дальше. Нас как громом поразило. Я так и осталась сидеть с открытым ртом. Потрясающе! Гена что, спятил? Или издевается над нами? Что ж, мы должны мыть новорожденного ребенка в тазике, найденном на помойке? Как у него только язык повернулся такое сказать. Я на него страшно за это обиделась. И вот до сих пор это помню.

А тазик нам потом принес Леня Колганов. По просьбе Влодова он купил абсолютно новый, эмалированный тазик со светло-голубой эмалью. И какой-то не совсем обычной формы, стенки у него были цилиндрическими и еще он был с двумя ручками. Я нигде и никогда таких тазиков не видела. Этот тазик прошел с нами через всю жизнь и только совсем недавно я его выбросила.

После рождения ребенка к Гене мы практически не заходили. Так, зашли пару раз ребенка показать. И всё. А потом нам стало совсем не до искусств. И в скором времени мы вообще забыли и о его мастерской, и о нем самом.

Уже спустя много лет Гена вдруг пришел к Влодову, узнав, что тот работает в «Юности». Это было где-то в середине 90-х, приносил какие-то рисунки, хотел напечатать их в журнале. Я уж не знаю, что сказал ему Влодов по этому поводу, по-моему, на хрен он его с его рисунками послал. А может, и дали что. Там еще в «Юности» художник Кокин работал, вот Гена к нему, собственно и приходил, ну и с Влодовым пообщался.

Потом еще на вечере памяти в ЦДЛ была какая-то женщина по имени Лия. Она оказалась знакомой Гены и знала нас еще с тех времен. Она сказала, что Гена жив еще, но совсем почти ослеп, почему — непонятно.

Мастерской в Столешниковом переулке теперь уже нет, я сам видела, когда проходила мимо. Там теперь располагается Торговый Дом фирмы «Шанель»

 

P.S. А Гена Добров в 2011 году умер.

........................................................................

 1    2    3

Халупа. Книга первая — Книга втораяКнига третьяКнига четвертая Книга пятая

Людмила Осокина. «Халупа». Полиграфическая книга. Скачать электронную версию PDF, 16,8 Мб.

Раздел Юрия Влодова

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com