ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Валерий МИТРОХИН


Об авторе. Содержание раздела

САМАЯ ПЕРВАЯ
(рассказ)

Деревня наша была крошечной — в одну улицу — и самая новая в том, богом забытом, краю.

Её построили для выселенцев, оставшихся в татарских аулах после депортации. Все эти селения разрушались прямо на глазах. И по ночам наводили ужас не только на детей, боявшихся выходить в степь после захода солнца, но и на взрослых, застигнутых в пути. Особенно пугающими были распадающиеся под ударами стихий саманные строения в холодное время года.

Как раз в такую промозглую распутицу повез мой отчим пшеницу на мельницу. В большое село — бывший райцентр. Почему по такой погоде? Мельница была старой. То и дело что-то в ней ломалось. Вот и в тот год с лета стояла. То ли ремонтировать было некому, то ли каких-то частей для механизма достать не могли... В общем, повез наш Володей с полсотни мешков зерна на санях. Трактор гусеничный, сани огромные, сваренные из труб... Был Володей мужичком низкорослым, в кости тонким, но жилистым... В деревне мешки эти — по полцентнера — хозяева сами грузили. А вот на мельнице таскать их пришлось ему самому: с саней, а потом на сани.

 

Домой вернулся под утро. По первому, едва присыпавшему грязь, снежку. Укрытые плащ-палатками мешки с мукой оставались на санях до света. Заглушив трактор, Володей, как всегда делал зимой, топал в коридоре, отряхивая снег и, конечно же, разбудил весь дом. Я так говорю, потому что проснулся. Разумеется, бабушка и мама вовсе не спали. Всякий раз эти двое переживали, если Володей из подобных санных выездов не возвращался засветло. Я очень рано стал понимать многое из взрослой жизни. И всякий раз задавался вопросом: почему они боятся за него. Он ведь взрослый, бесстрашный, сильный... А мнение о Володее я составил исходя из того, что он был на войне, сидел в блокаде Ленинграда. А перед тем более года тянул срок в приполярной тайге...

Когда он бывал пьян, а такое случалось во всякую санную поездку, мать плакала и ругала его. Бабушка же молчала. И вмешивалась в семейную ссору, если Володей, доведенный криками жены, заносил над нею руку. Бабушка была физически очень сильной. Володей это знал лучше всех и не только потому, что не однажды видел, как «ручкалась» она, не уступая силе самого крепкого мужика в деревне — кузнеца Соломона. Сейчас из этого старинного единоборства создали отдельный вид спорта. Армстерлинг называется. Глядя на приближающуюся тещу, Володей отступал от жены и говорил: «Всё, мать, всё!». Садился в уголок возле печки и начинал плакать. Мне становилось жалко его. Я примащивался рядом, гладил его лысеющую голову и повторял вполголоса: «Но ведь я — то тебя люблю!» Он сквозь слезы переспрашивал: «Правда, сынок?!» Я подтверждал. Он успокаивался. И засыпал. Бабушка брала его на руки, укладывала на кровать... После чего начинала воспитывать дочку, мол, чего ты на него всякий раз набрасываешься. Он почему пьяный? Потому что целый день голодный. Он почему выпил — чтобы не замерзнуть... В железе ведь сидит. В тракторе — холод собачий... Мама, понимая это, в ответ лишь вздыхала да отмалчивалась. Но я знал и другое: если Володей заболеет и умрет, мы пропадем... мы — пятеро детей. Четверо от Володея и я — от другого человека, которого никогда не видел и с которым всегда имел желание встретиться и поговорить... «Может быть, еще встретишься ты с ним!» — говорил Володей, — Наверное, это случится, когда ты вырастешь. И я тебя прошу, не обижай ты его. Как никак, а ведь он — родная твоя кровь... Глядя в такие минуты на меня, он, словно в забывчивости, повторял: «Здоров же ты будешь! Вижу я, в тещу удался!»

 

На этот раз Володей топтался дольше обычного, и мама, глянув на бабушку, почему-то виновато заключила: «Опять пьяный!» Бабушка, выкрутив фитиль керосиновой лампы, накинула шаль и вышла в коридор; откуда тут же послышался ее приглушенный «ох!». Мама вздрогнула, бросилась следом. И тут же донесся ее громкий голос. Но это был не тот голос, каким она ругала отчима. Он был иной, ранее неслыханный мною.

«Иди! Иди! Простынешь! Ишь, голая вылезла!» — донесся сиплый с холоду тенорок Володея!

Я уже и сам был не прочь кинуться к ним. Но дверь отворилась; пропуская в неё жену и тёщу, вошел Володей. И тут настала очередь охнуть мне. Он вошел в дом с деревом: зеленым, незнакомо и прекрасно пахнущим...

«Неужели?! — всхлипнуло что-то во мне — Неужели это ёлка?!»

«А ты чего не спишь?!» — вроде бы недовольным тоном спросил отчим.

«Ты же меня сам и разбудил, когда стал топать!» — ответил я, едва не теряя сознание от радости. Ведь ёлку до этого я видел только на картинках.

«Ладно! Ты уже большой. Но малышам — ни слова, пока мы её не поставим...»

Я понимал, какая это для них радость будет, потому, не раздумывая, согласился. И сказал: «Но ведь они скоро проснутся!»

«Ставить будем в следующую ночь! — успокоил всех Володей, — Елку я пока вынесу на горище. К вечеру сделаю крестовину. А вы думайте, чем украшать будете...»

 

Всё чаще ловлю себя на состоянии дежавю. Я не склонен видеть в эффекте «дежавю» какие-то загадочные или даже мистические корни. И в отличие от ученых, которым так и не удалось толком объяснить, как дежавю возникает, я совершенно четко объясняю его явление следующим образом. Когда-то я видел эти лица и эти ситуации. Но я знаю: они в тех же самых местах, в тех же очень похожих положениях происходили с другими, очень похожими на этих людьми. Эти похожи на тех, потому что первые — дети последних. Долго живу. Наблюдаю. И память, благодарная за это мое свойство, время от времени вознаграждает меня картинами лучших моих дней.

 

Сижу с друзьями в ресторанчике. Говорить есть о чём, но для разминки мы иронизируем по поводу хозяина заведения. Горе этот бизнесмен вложился в постройку заведения основательно: несколько VIP-залов; легкая гнутая мебель, оригинальная живопись на стенах, разнообразное меню, хорошо приготовленные блюда... Один только туалет чего стоит! Ресторан в отличие от театра начинается с туалета. Помещение это поражает не только удобствами, своим простором и блеском сантехники, но и видом из окна. Представьте себе отвесную известняковую скалу, по которой прозрачными каскадами падает вода. Легкий шум, отблески солнца... вид падающей родниковой воды завораживают. «Под этот гипноз не на горшок клиента усаживать надо, а кошелек его опустошать...» — острит самый из нас весёлый.
А самый предприимчивый вызывает хозяина — татарина с усталыми глазами и предлагает переделать уборную в VIP-зал. Тот подозрительно таращится на нашу компанию и говорит, что туалетная комната стоила ему больших средств и что в перестройке не видит он никакого смысла.

Для общения у нас несколько тем.

Одна из них касается непосредственно меня. Я здесь для того, чтобы обсудить некую проблему с наследством. После смерти мужа престарелая вдова никак не может переоформить дом на свое имя. И это несмотря на то, что есть завещание, в котором она указана как единственная восприемница этой, более чем скромной, недвижки.

Причина в том, что чиновник мэрии требует взятку, аргументируя извечным оправданием, что «Жить хочется всем!»

Понимая полную безнадегу несчастной старушки, я отрешенно слушал о хождениях по мукам ее дочери, актрисы, прилетевшей ради этого из Москвы и уже втюхавшей около двух тысяч зеленых всем, начиная от нотариуса... Я смотрел на стойку бара, ощущая всегда волнительное для себя состояние, противоположное «дежавю». Называется оно «жамэвю». И характеризуется тем, что человек не узнает знакомые вещи. Отличается оно от обычной потери памяти тем, что такое состояние наступает совершенно внезапно: например, ваш приятель во время беседы неожиданно покажется вам совершенно незнакомым. Все знания об этом человеке просто исчезают.

Я смотрел на сидящую против меня собеседницу и никак не мог понять: кто она, откуда взялась и зачем обо всем этом мне рассказывает...

Но длилось это недолго. Бдительная моя амигдала просекла, как меняется лицо моей собеседницы, и тут в считанные доли секунды вернула меня в реальность. Актриса готова была разрыдаться, потому что поняла всю степень моей безучастности. И я, делово улыбнувшись ей, сказал, чтобы она письменно изложила все перипетии своего хождения со ссылками на имена, даты и документы, которые ей удалось получить. Мол, чтобы я по этой справке смог черкануть статью за ее же подписью.

«О нет! — умоляюще глянула на меня женщина. — Я бы просила подписаться под этой статьей именно вас. У вас — имя. Вас уважают. А значит, боятся...» В ее глазах я прочел ее готовность пойти на все ради того, чтобы добиться справедливости в нашем самом неправедном из миров.

Я же знал другое: если хочешь добиться правды от другого, сам будь чист. «Ничего мне от вас, кроме гонорара, не нужно», — то ли сказал, то ли подумал я. Но это было уже совсем для меня неважно.

Я смотрел на стойку бара, которая минуту назад непонятно чем так отвлекла меня от темы разговора.

Там на фоне, висящих вверх тормашками, фужеров, и батареи бутылок в пестрых наклейках моё удрученное сознание наконец-то разглядело несколько связок лука и чеснока.

«Чеснок — защита от нечистой силы, ну, а лук тут причем? — подумалось мельком. — Тоже мне декораторы!» — Новая волна сарказма в адрес недальновидного ресторанщика подступила, но не захлестнула. Потягивая каберне, я смотрел на эти белые и красные плети, живописно повисшие, словно занавесь, и плыл в легких парах кайфа...

 

Из муки, что привез в ту ночь Володей, бабушка напекла бубликов, птушек, звездочек и разнообразных по форме коржиков и пряников... Она была выдающаяся на всю деревню кухарка. Именно ей начальство поручало — на период уборочной — готовить комбайнерам, трактористам и шоферне обеды. Прямо у нас во дворе над печью строилась высокая вместительная палатка, где бабушка спозаранку начинала готовить первое второе и третье, которые я в бидонах и кастрюлях отвозил на бидарке в степь... Горячие металлические эти емкости обжигали мне ноги. И чтобы спастись от них, мы укрывали их соломой, а сверху нее плащ-палаткой. Однажды перестарались. И я на ходу, при спуске в балку, выпал из повозки. Не ушибся, но испугался, потому что лошадь понесла. И я целый час бегал за ней, плача и умоляя остановиться...

Только этих печений, чтобы украсить елку, было недостаточно, и потому мама собрала обложки старых моих тетрадей — синие, розовые, зеленые — а также достала промокашки из новых. Вот они-то были самых разных цветов. Мама вырезала из них гирлянды, а я их склеивал. Глаза слипались, но я самоотверженно таращился, глядя на ёлку, наполовину украшенную, но все еще пустоватую... Не помогала и вата, вынутая из старого одеяла. Чего-то существенного не хватало нашей красавице еще...

Мама коротко нарезала церковные свечи. Володей сделал из мягкой жести держатели. «Зажжем, когда дети проснутся!» — сказала бабушка и вышла в сенцы...

Что было потом, я не видел, потому что уснул, вконец сморенный всеми этими чудными хлопотами.

Проснулся от небывалого визга и топота. Так мои братишки и сестренки встречали свою первую живую новогоднюю елку.

Бабушка наклонилась ко мне и прошептала: «Ночью был Дед Мороз. Это он принес нам елочку!» Я смотрел на елку и не понимал, что с нею такое случилось после того, как я уснул. Ни одной пустой ветки больше не было. Не сразу разглядел, чем же еще украсили их, пока я спал...

Среди более серых, нежели белых хлопьев и полосок ваты, словно бусы, от верхушки, увенчанной картонной звездой — выкрашенной свекольным соком, до креста, на котором сидели старые куклы, переодетые в Деда Мороза и Снегурочку, ёлку охватывали вязки чеснока и лука. Белоснежные и красные головки этих горьких плодов земных остались в моей памяти навсегда. И какими бы прекрасными шарами и гирляндами, бусами и прочими игрушками ни были украшены все другие новогодние ёлки моей судьбы, более прекрасной, нежели та — самая первая в моей жизни — среди них так и не случилось.

 

Глядя на стойку бара, я вдруг учуял аромат свежей хвои, запах бабушкиного печенья, услышал потрескивание свечек... и на какое-то время потерялся во времени...

Человеческое сознание, как Вселенная; в нём нет временных границ. В нем все смешано: прошлое, настоящее, будущее. Они существуют в нашей подкорке, неотделимые друг от друга. То, что мы переживаем в настоящем, сливается с незабываемым прошлым, перетекая в наше грядущее...

03.02.09

Золотой богомолПоследнее словоПапочкаСны БахчипарижаДве минутыНи голод, ни холод. Невесть. Титовна — Самая первая —
Франк-Иосиф Лола (Бои без правил)Прости, Петрарка!Кибела и ЛевЛюди твояИстория моей Розы

Повести и романы — Рассказы — МиниатюрыСтатьи, очерки ЧеловейникДраматургия

Об авторе. Содержание раздела. Новые стихи

Сравнить цены на щебень красноярск.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com