ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Валерий МИТРОХИН


Об авторе. Содержание раздела

ИСТОРИЯ МОЕЙ РОЗЫ

Суки этой породы повышенно эмоциональны, — предупреждали меня знатоки. — Нередко, влюбившись в первого встречного, они уходят, даже не оглянувшись на вырастившего их хозяина.

Это предостережение хоть и казалось мне занимательным, однако, как вскоре выяснилось, мало чем повлияло на меня. Теперь, задним числом анализируя свой легкомысленный выбор породы, я объясняю его завышенным мужским самомнением. Ведь я и мимолетной мысли не допускал, что от меня можно уйти. От меня — умного, современного, симпатичного, вполне мужественного и внешне, и по сути своей — да никогда, ни при каких обстоятельствах никакая собака не пожелает уйти. От иных прочих: мелочных придир, зануд, хлюпиков, завистников, тиранчиков и сатирчиков — сколько угодно! От таких, видимо, и уходят за первым мало-мальски впечатляющим прохожим. Но только не от меня... Так, пожалуй, и сложился в моем подсознании тот опрометчивый выбор. Несомненно так, а не из-за эгоистической гордыни, которая якобы присуща моей натуре, как выразился один мой приятель, кстати, довольно-таки опытный собачник. Именно из-за своего характера я, в конце концов, и был наказан по первое число, ибо не сомневался, что смогу подчинить себе собаку любой породы, причем навсегда, без остатка.

Дело в том, что в последний момент я все-таки дрогнул и выбрал кобелька. Я так и сказал тетке, из-за пазухи которой выглядывали две очаровательные, мудро-морщинистые мордашки, что хочу мальчика-боксера. Вынимая из-за отворота фуфайки того, что поменьше, тетка, облегченно вздохнув, порадовалась за меня:

— Вам повезло. Одно вот и осталось мужского роду. Сучки что-то совсем не в ходу, все норовят кобелей иметь, — и, не пересчитывая деньги, добавила: — А и то ведь верно: у сучек характер чижолый. Воспитанию труднее поддаются. Влюбчивые — страх какие. Того и гляди, увяжется за кем. Пока девочка — ничего, а ощенится, словно тебе свиноматка — титьки по земле волочатся. Ни виду, ни форсу. А кобельки, те всегда у форме...

Я вполуха слушал, указательным пальцем лаская комочек, умещающийся в ладони. Щенок морщил и без того хмурую мордочку, попискивал.

— Тока не забудьте, — продолжала наставлять тетка, — в два месяца ушки ему обрежьте. Для экстерьеру это надо. Хвостик-то я сама ему купировала. А уж ушки ветеринал должен...

Она таки заговорила меня, эта тетка. Я не взял у нее родословной своего Цезаря. Так я сразу же и окрестил юного друга. Остался неизвестным мне и адрес тетки. Опомнился уже в троллейбусе. Возвращаться через весь город на рынок в переполненном транспорте с поскуливающим приобретением за пазухой не хотелось. Я быстро себя успокоил: ведь приобрел друга не для выставок, а для души. А коль так, то родословная тут без надобности. Вполне здравое рассуждение, однако, не доведенное до логического конца. Поразмышляв подольше, я бы непременно пришел к выводу, что и уши собаке обрезать не следует, если я не собираюсь ходить с нею на собачьи выставки. На эту муку себя и моего юного друга я обрек, можно сказать, по недомыслию. Но об этом попозже. Лишь спустя два месяца мы с собакой отправились к ветеринару.

Всю первую ночь мой Цезарь не давал спать. Пусть бы только мне — полбеды. Более всех страдала жена, которой, как нетрудно было догадаться, появление в доме еще одного жильца радости не доставило. Щенок заскулил, едва погасили свет. Наигравшаяся с Цезарем пятилетняя дочка уснула, как ни в чем не бывало. Мне же пришлось перебраться на диван, забрав с собой щенка. Малыш умостился под мышкой и по-человечески захрапел. Утром я проснулся от умилительного шепота дочери. Она стояла рядом с диваном, не решаясь будить меня и Цезаря, который взобрался мне на грудь и посапывал, свернувшись калачиком.

— Пригрел змею, — уже без вчерашнего раздражения проворчала жена. На ее голос щенок и пробудился.

Я хотел было обидеться, но не успел. Щенок скатился с меня и, ковыляя бочком, удалился на противоположный конец широкого дивана, где и надул не смущаясь.

Так началась собачья жизнь в моем доме.

Однако вопреки самым мрачным предчувствиям, обуревавшим меня весь день, вопреки сожалению по поводу покупки собаки, преследовавшему меня с каждым днем его повзросления, жена и дочь все больше привязывались к Цезарю, и тот очень быстро понял это. Щенок стал их владыкой в мое отсутствие, разумеется.

И чем старше становился Цезарь, тем настойчивее проявлялась в нем его порода. Юный боксер превращался во все более своенравное существо. К тому же совершенно не поддавался дрессуре. И я вынужден был, в конце концов, склониться к решению: Цезаря придется отдать в собачью школу. Конечно, жене и дочке предстоящая на несколько месяцев разлука с любимым песиком рисовалась в самых мрачных красках. Они умудрились побывать в школе, которая, естественно, произвела на них удручающее впечатление. Учащиеся там содержатся в общем вольере. Старшие обижают младших: кусают, съедают их пищу... Меня же предстоящая разлука огорчала совсем по другому поводу. За учебу Цезаря надо было платить. И — как выяснилось — довольно кругленькую сумму. Суммируя ее и стоимость щенка, а также траты на услуги ветеринара, которые еще предстоят, на прививки и регистрацию, в конце концов на еду, я досадливо отметил, что собака дорожает чуть ли не с каждым днем.

Единственное, что меня пока успокаивало, — это мечта о том времени, когда мой пес вырастет в умного, сильного, красивого зверя, который украсит не только мою жизнь, но и станет надежным стражем дома и семьи на случай моего отсутствия.

Однако первое и сокрушительное разочарование меня постигло столь быстро, что я даже растеряться не успел. Когда Цезарю исполнился месяц, на него пришел поглядеть тот самый мой приятель — опытный собачник. Все это время он живо интересовался собакой и одобрял мое решение взять мальчика, а не девочку.

Едва гость вошел, Цезарь буквально на глазах изменился. Виляя задом, как-то бочком он кинулся в ноги незнакомого ему человека и обмочил ему ботинок. Это мне ужасно не понравилось. В наказание я запер негодника на кухне. И пока гость раздевался, пока обменивался дежурными любезностями с женой и дочкой. Цезарь самым неприличным образом визжал, царапался в дверь.

— Да выпусти ты ее, ради бога, — наконец не выдержал гость, когда мы, наконец, уединились в кабинете.

Я открыл кухню, и щенок снова припал к ногам моего приятеля. Тот с профессиональным интересом рассматривал Цезаря. Зачем-то даже взял его за шиворот и поднес поближе к лицу.

— Ну что, — не выдержал я, — нравится тебе мой Цезарь?

Гость отпустил щенка. Как-то странно усмехнулся. И, спустя довольно тягостную паузу, совсем уже серьезным тоном сказал:

— Только это не Цезарь... Хорошая собака. Чистых кровей боксер, только не Цезарь.

— Позволь, мне ли не знать? Это моя собака по кличке Цезарь!

Но гость с восхитительным великодушием и деликатностью, Полуприкрыв всезнающие глаза, продолжал:

— Это не Цезарь, если, конечно, Цезарь в данном случае мужское имя.

Догадка бросила меня в жар. Я немо глядел на гостя. И тот, сотворив на лице сочувствующую мину, поправил зачес на едва просвечивающейся лысине:

— Да! Это сука. Тебя, дружище, надули. Типичный случай. Тут, видишь ли... — И он стал мне подробно растолковывать, иллюстрируя прямо на моем Цезаре, тьфу, на моей собаке, какова разница между мальчиком и девочкой этой породы. В младенческом возрасте моего щенка разница между полами столь незначительна, что моя оплошность была вполне понятной, — пытался успокоить меня опытный собачник. Но мне эти его щадящие слова мало помогали, Я бесился от злости на себя. И при этом изо всех сил старался скрыть свои подлинные чувства. Мой приятель коротко заявил:

— Ты ведь сам хотел суку этой породы! Хотел и получил. Чего уж так убиваться? Вот теперь и помужествуй. Укроти ее.

Собачник гасил огонь огнем. Он был мудрый, как все настоящие собачники, и потому выбрал этот — единственный на такой случай — способ воздействия.

— Сука, — если, конечно, все идет путем, то есть, обучена и привязана к хозяину, — значительно лучше кобеля. Она умнее. От нее нет запаха, как от пса. И, по крайней мере, раз в год она щенится. Приносит доход.

— Ты думаешь, я стану продавать щенков? — возмутился я.

— А чем ты хуже других? Будешь продавать. Это же ведь, что ни говори, живая копейка...

— Увольте! Ради бога! — воздел я руки.

— Как у нее с родословной? — деловито осведомился собачник.

Я выразительно пожал плечами. Это собачнику почему-то ужасно не понравилось. Он так разозлился, что заговорил со мной на «вы».

— Имейте в виду, — назидательно начал он, — она у вас влюбчивая. Видели, как на меня отреагировала? За нею глаз да глаз нужен. Вы должны стать для нее больше чем хозяином. Вы должны завоевать ее раз и навсегда. Так, чтобы она только в вас видела все свои чаяния.

— Что я должен делать? — поразился я его заявлению.

— Прежде всего, быть строгим, но не беспощадным. Великодушным и требовательным. Наказывать придется, не без этого, но только поделом. Ни в коем случае по своему капризу, из-за своего плохого расположения духа. И старайтесь при собаке не проявлять к жене особых нежностей. Повторяю, боксерши ревнивы невероятно. Она просто перестанет вам верить. И потому будет искать себе иной объект для обожания...

Гость продолжал говорить важные, видимо, вещи. Но я плохо его слушал. И напрасно. Я почему-то, словно для этого не было другого подходящего момента, размышлял: как же мне теперь назвать свою собаку, которая за эти несколько недель привыкла к своему мужскому имени и живо реагировала на него. Об этом я и спросил у своего гостя.

— Дело не простое, — говорил он, тщательно отмывая руки. Мы садились за чай. — Надо будет придумать ей созвучное бывшему мужскому женское имя.

Над новой кличкой мы бились всею семьею несколько дней. Цезарь, Цезарь, Цезарь... Быть может, подойдет на замену Тереза? Тереза, Тереза? Буквы «Р» и «3». Вполне. Но жена категорически запротестовала. Дело в том, что это вполне женское имя носила ее подруга. Будет очень неловко при ней окликать собаку этим именем. И тогда я предложил назвать собаку Розой. Женщин с таким именем ни в роду, ни среди знакомых у нас не было. За это имя проголосовала вся семья. Наверное, потому, что наша очаровательная собака была похожа на полуоткрытый бутон оранжевой розы. Белая звезда во лбу, такая же манишка, слегка припорошенные белым передние лапы при определенных позах как раз и создавали иллюзию края раскрывающегося розового бутона...

Мы любили нашу собаку. Несмотря на обман. Ведь обманула нас не она. И первое время, пока она была крошкой, ее охотно выводили гулять и жена, и дочка. Однако боксерша росла быстро. И вскоре стала не по силам дочке: волокла ее по лестнице на поводке. А когда Роза вернулась из школы, с ней уже не могла сладить и жена. Собака тащила ее за собой без особенного усилия... Так все несносные заботы по выгулу сильной и своенравной собаки свалились на меня. Но и об этом попозже.

Приближался день обрезания. Я метался в самых дурных предчувствиях. Мучилась и жена. Свалить на нее миссию визита к ветеринару я, разумеется, не мог. Дочке мы об этом даже не говорили.

Моя Роза резвилась в то страшное утро. Я тогда совсем не осознавал, для какой боли привел сюда мою собаку-ребенка. Помнится, около ворот собралось довольно много желающих привести своих боксеров и догов в соответствие с экстерьером. Все они, как я, думали: операция, разумеется, неприятна, но и только. Опытный ветеринар сделает укол, ловко — в мгновение ока — обрежет края лопушистых ушей, смажет соответствующим зельем ранки, и мы уведем своих собак домой... Быть может, поэтому я и согласился первым войти в ворота ветлечебницы. Я уже вошел во двор, когда к воротам метнулся какой-то замухрышка неопределенного возраста и зашептал, дыша мне в лицо перегаром: «Дай на похмелку, скажу что-то важное...» И видя, что интригующее заявление не произвело на меня впечатления, решил объясниться более определенно: «Скажу, как надо поступить, чтобы собака стала собакой, а не просто забавой...» Я дал ему рубль. Ради блага Розы я готов был заплатить несравненно больше, чтобы только она не испугалась, чтобы ей не было очень больно. В тот момент я вдруг по-настоящему осознал, на что решился, куда привел свою четвероногую глупышку. «Так вот, — вертухался в зеленых воротах небритый советчик, — ухи, когда обрежут, забери. Слышь, ухи забери. Изжарь их и скорми ей же, собачке своей. Зверь, не собака вырастет...» Последующие слова отрубило захлопнувшимися за моей спиной воротами...

Этот фрагмент прошлого живо проявился в моей памяти, когда однажды я проезжал той же улицей, но уже в обратном направлении. На углу, неподалеку от остановки перед щенком с забинтованной головой сидел на корточках какой-то человек. Дело уже сделано: дрожащая от пережитого потрясения собачонка, и проступающая сквозь бинты собачья кровь...

В двухмесячном возрасте Роза была уже довольно сильной собакой. Ветеринар выразил неудовольствие этим обстоятельством, мол, такая покусать может. Он еще малость покуражился, и мне пришлось переплатить сверх положенного, чтобы он согласился оперировать. Правда, держать Розу пришлось мне. Так что ветеринарская работа проходила на моих глазах. И пока я нес мою Розу от верстака, на котором ей обрезали уши, до того самого перекрестка, она, как мне казалось, боялась не то что всхлипнуть, но вздохнуть. Она вся трепетала, прижимаясь ко мне, как тогда ночью — испуганная темнотой и одиночеством. У меня разболелось сердце. Я опустился на корточки метрах в двухстах от лечебницы и впервые за последние полчаса заглянул в глаза потрясенного существа. Они были полны слез.

Нет, она не обиделась на меня. Она, видимо, вполне понимала неизбежность всего происходящего с нею, потому что сквозь этот человеческий произвол прошли все ее предки. Впервые Роза обиделась на меня, наверное, после того, как я ее побил. Это случилось еще два месяца спустя. У нее выпали молочные зубы и полезли настоящие, острые, как иголочки. В ту пору она грызла что ни попадя: тапки, коврик, свою пластиковую посуду... Однажды она осталась дома одна чуть ли не на целый день. Мы уже практиковали такие эксперименты над нею. В крайнем случае, Роза позволяла себе сделать лужу, но не больше. Времена, когда за нею приходилось ходить с совочком, уже миновали. Уши еще не зажили как следует, на срезах чесались. Приходилось ежедневно лечить их мазью Вишневского. Больные уши и одиночество, скорее всего, толкнули нашу Розу на этот ее проступок. Она изгрызла сначала ножки табуретов на кухне — это был только что купленный импортный гарнитур, а затем залезла в шкаф и уничтожила мои ни разу не надеванные роскошные туфли.

Рано утром накануне разлуки — Роза уходила в школу — мы, как всегда, вышли в поле. Лето едва только начиналось. Роза носилась по тугой отаве только что скошенной люцерны. Я бросал резиновый обод колеса от детского велосипеда, она разыскивала его, подбегала ко мне, но не отдавала в руки, а задорно, поигрывая карими глазами, как бы звала погоняться за нею. Я нередко поддавался соблазну. И мы с нею носились по полю. И когда я уставал — о, она это понимала хорошо и всегда останавливалась, — клала у моих ног резинку и счастливо, иногда чуточку виновато улыбалась. Она любила меня. Я это видел и в то утро. Она простила мне свое наказание, как я простил ей уничтоженные табуреты и обувь.

Отвозил я ее в школу на такси. Она чувствовала разлуку, нервно лизала мне руки и лицо. Однако во двор школы вошла сама. Там ей пришлось научиться многому, тому, чего никогда бы она не познала, оставаясь у нас — в тепличных условиях моего либерализма и полной вседозволенности со стороны жены и дочери. Прощаясь с Розой, они обе расплакались. И все два месяца ее отсутствия скучали по ней. За это время Роза научилась драться за кусок хлеба. У нее появилось чувство собственного достоинства, самосохранения. Она узнала цену себе и другим, окружавшим ее. Собакам и людям. Однако ради чего мы отправили ее в школу, она так и не удосужилась усвоить. А возможно, ее просто этому не учили. Из всех положенных команд она знала, видимо, все, но исполняла лишь элементарные: «ко мне», «сидеть», «лежать»... Я уже не говорю об охотничьих командах: «ползти», «апорт» и прочее. Я никогда не подавал команды «фас». Но и ее наша Роза знала. И однажды, не дождавшись ее от близких людей, исполнила сама.

Было это в мое отсутствие. Я куда-то уезжал. Ночью раздался требовательный стук в дверь. Звонок у нас нередко ни с того ни с сего отказывал — вот и приходилось стучаться. Мои думали, что это я вернулся. Тут же открыли и остолбенели. На пороге покачивался полупьяный, довольно молодой субъект. Он что-то пытался выяснить — кажется, адрес, — а когда понял, что в квартире только женщина и девочка неполных шести лет, вошел в прихожую, заявив, что останется ночевать. Что было затем, нетрудно представить. Наша Роза рявкнула таким басом, что проснулись и выскочили на лестничную площадку соседи. Но еще до появления соседей в длинном прыжке Роза сбила ночного визитера с ног и не отпускала, пока не приехала милиция.

Жена и дочка в награду буквально закормили Розу сладостями, и она у нас заболела. Пришлось ехать к ветеринару. И, чтобы не травмировать себя и собаку воспоминаниями, я повез ее на другой конец города, во вторую ветлечебницу, к врачу, которого она не знала. А когда наша заметно подросшая защитница выздоровела, мы всем семейством сфотографировались.

..............................................................................

Окончание

Простые и вкусные кулинарные рецепты.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com