ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Валерий МИТРОХИН


Об авторе. Содержание раздела

ЛЮДИ ТВОЯ

 

Но имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою.

Откровение: 2,4

 

1.

Идет Алтынтоп, ослеплённый соленым светом. Стадо его, погоняемое оводом, галопом умчалось на тырло — и, наверное, укрытое раскидистой тенью древовека, отдает молоко подоспевшим хозяйкам. Пастушок с выгоревшими до желтизны кудрями, из-за малого своего роста и тонкой кости выглядит совсем ребенком, хотя было ему в тот час почти тринадцать. Одиночества своего мальчик не боялся, потому что чувствовал себя под защитой Кранчара — самого красивого в округе быка.

Отец всего окрестного молодняка, тот, видимо, и щуплого мальчишку считал теленком. Однажды, из соседнего хутора привели телочку, он, чтобы отогнать от набросившихся на пастушка собак, оставил свое дело и, роняя сладкие слюни любви, наддал рогом вожаку собачьего прайда, который вдруг озверился на Алтынтопа.

Виновата была крестная Праня, приведшая в степь телушку. Ей показалось, что пастушок — несмышленыш, и что ему рано еще видеть, как делаются телята. Широким своим телом крестная стала закрывать от Алтынтопа происходящее у нее за спиной. А когда, ей это не удалось, поймала пастушка за руки, чтобы прижать его лицом к себе. У тетки раскидистая горячая грудь. Алтынтоп чуть не задохнулся от горького пота и жара, исходящего от большого тела. Был он уже тогда ловким и вертучим, вырвался. Получилось так, что тетка потеряла устойчивость и села на колючку. Услышав ее вопль, собаки бросились на обидчика. Пока тетка поднималась и вытаскивала из мягкого места занозы, невинного пастушка, верные псы могли бы и порвать, если бы не Кранчар. Бык наподдавал злобному Рыжику под бок, и пока тот, униженно огрызаясь, бегал вокруг да около, телушка с восторгом наблюдала перипетии и даже посмеивалась, показывая белые в зеленой пенке зубы...

Она продолжала жевать и тогда, когда красавец Кранчар, охваченный целой стаей оводов, не обращая внимания на удары их кинжалов, сноровисто обнял ее и крепко по-скотски полюбил...

Наблюдая эту картину, Праня позабыла на какое-то время о пастушке и неприятных ощущениях у себя сзади. А когда все кончилось, увела телушку восвояси в полной уверенности в достоверности содеянного Кранчаром.

Чуть позже крестная не преминула сказать Плетикосе, что работа пастухом для мальчонки не подходящая, ибо не по годам видит он многое такое, что в его возрасте не совсем полезно знать... Кузнец, выслушав куму, послал помощника в магазин за папиросами... Тот понимающе кивнул и побежал вон, прикрыв за собою дверь. Посадив зардевшуюся куму на колени, Плетикоса ответил: «Где-то же надо учиться мужской науке, не тут же ему быть, когда мы с тобой замыкаемся!»

Праня, прикрыв большой зубастый рот платочком, охнула и ничего на это не ответила... только все жаловалась, мол, так у тебя, кум, в кузнице знойно...

А тот говорил: ничего, сейчас, проветрим помещение, сейчас...

 

Алтынтопу приснилось уже перед самой побудкой. Идет он, значит, по степи один-одинешенек... Солнце сияло в силе своей. Степь раскалилась, словно, железо в огне горна сверкает — смотреть больно. Кузнечики из-под ног — веером... Глядь, черная такая змеища на солончаке, лежит будто вареная рыба на блюде. Причем, толстая, словно втрое сплетенная... Этаких Алтынтоп еще никогда и не видывал...

Замер мальчонка в шаге от василиска. И сказал себе: только в глаза гаду этому смотреть не надо, иначе под его гипнозом окаменею и тогда он меня — недвижного — убьет. Отводит Алтынтоп глаза, а змей из черного в серого превращается. Веревочного цвета он становится. И говорит Алтынтопу человеческим языком. «Мальчик! — шепеляво говорит, — Ты меня не бойся. Я не стану тебя кусать! Я тебе что-то сказать хочу...»

«Ну, коль так, говори! Убегать я не стану!» — едва выразил несколько слов Алтынтоп.

«Запомни это место! Потому что отсюда, ты сможешь уйти в рай!»

«Ух, ты! В самый, говоришь, рай?! А как?»

«Потянешь за канат, крышка откроется и ты по лестнице спустишься...»

«Рай на небе! А ты меня под землю направить хочешь»

«Рай на небе, а небо всюду! Ты это узнаешь потом, когда станешь сильным...»

«Когда стану большим?!»

«Сила не в том, что ты думаешь... Сила в другом. В том, чего ты еще не знаешь. Потому запомни это место. А мне пора!» — заговорил змей мамкиным голосом и превратился в канат, уходящий в землю...

Алтынтоп потянул его. Но канат не дался... Видать, и вправду, глубоко уходит или тяжелая крышка на том конце его прицеплена.

— Пора, пора, сынок! Стадо собирается. Пора и тебе в степь, пастух мой, родненький!

Всякий раз удивляется Алтынтоп: только смежил глаза, а уже утро. И лечь-то норовит пораньше, вместе с курами, а ночь все равно коротка...

 

Пьет Алтынтоп кружку теплого еще молока, пахнет оно полынью и другой травой, потому что дойки у коровы длинные. По стеблям, если растения повыше, бьются. Росу собирают. Алтынтоп это хорошо знает. Однажды Зойка наступила на хвост гадюке. Та ее и ужалила. Хорошо, что увидел такое Алтынтоп. И недалеко от кузни случилось. Побежал к отцу. Тот подлез под корову, и высосал у нее из вымени весь яд. А место укуса каленым гвоздем прижег. В тот день Зойку подоили, но молоко выплеснули, чтоб не отравиться. А Плетикосе ничего не было. Пополоскал рот самогоном. Потом выпил стакан... И ничего. Даже голова не болела...

 

Зойку он любил, потому что она ему была хорошей помощницей. Детей кормила... А когда родила Кранчара, то он ее прямо меж рогов поцеловал. Кранчар весь в матерь пошел. Стал помогать кузнецу семью обеспечивать. Семья у того была, хоть небольшая, да несчастливая. Жена со двора последние десять с гаком лет не выходила. Упала с мажары, полной сена: на верху ехала, уснула и свалилась. Хребет себе поломала. Боялись, что вообще не встанет. Встала, но далеко не пошла. Только по дому да в огороде...

Пришла беда, отворяй ворота. От падения того дитя, что в ней было, повредилось головой. Ракитич родился крупный, красивый... по глазам умный, а говорить не мог долго. А когда в школьный возраст пришел, выяснилось, что учить его надо в специальном интернате для слаборазвитых... Не стали отдавать. Чужими руками свой грех не поправить...

Так вот они — два инвалида: сынок, да мамаша, — и сидят на шее кузнеца. Благо, что шея у него не уже, чем у Кранчара, — бычачья.

Алтынтоп — первый отцу помощник. Да еще какой! Платит ему деревня натурой: курами, утками, гусями, индюками и прочей птицей... Несут люди в дом пастушка: кто зерно, кто фураж... А этим годом скинулись и купили Алтынтопу велосипед «Орленок», чтобы не пешком ему в школу идти, а на колесах мотаться. Это пока сухо. Начинается распутица, уезжает Алтынтоп в Башкыргыз — на квартиру к дядьке своему Степану. Родные братья с Плетикосой, они между собой совсем разные. Степан — маленький и тщедушный. И семья у Степана большая. Детей: мал — мала — меньше... А вот местечко для племяша нашлось таки. Ибо Алтынтоп, как никакой из его родных сыновей, похож на Степана: и видом, и сноровкой.

За то, что батька постоянно ставил своим детям племянника в пример: мол, и учится на ять, и работяга каков... — те недолюбливали сородича. Здоровяки, могли и хотели бы где-то и как-то поприжать мальца, да не осмеливались. Причем, по двум причинам. Степан строго предупредил не обижать Алтынтопа, да и сама детвора то и дело обращалась к квартиранту за помощью. Для того, решать все эти примеры — задачки —

уравнения было, что семечки на лавочке щелкать...

 

Запал Алтынтопу сон в душу. Стало ему в степи совсем интересно. Раньше он птичек слушал, живность всякую наблюдал: дроф да журавлей, зайчиков, тушканчиков... Саранчу на зуб пробовал, нектар, разбавленный росой, пивал... Много трав съедобных знал. И никто ему о них не рассказывал. Сам выяснял. И, если вкусно было, запоминал, и лакомился ими, словно конфетами. Потом, позже — когда он станет изучать науку, ему откроется многое из самодеятельного его естествознания... И не раз восхитится Алтынтоп тому, как много заложено в человеке всего того, о чем он в течение жизни догадывается сам. А то и вовсе никогда не дознаётся...

Ходил Алтынтоп по степи за стадом. Приглядывал за тем, как бы не отбился какой глупый телок, не потерялся в балках... Бегай потом всю ночь: ищи его, ори, кричи... Следил, чтобы не потравило стадо посевы да баштан...чтобы не сорвалось в обрывы и приморские кручи. Не поломало себе ноги да ребра, не поубивалось насмерть... Все, как раньше, делал Алтынтоп, но при этом все время под ноги смотрел, искал он этот, змеёй свернутый на сверкающем блюде солончака, канат...

 

2.

Плетикоса обычно приходил домой в самый полдень. Пообедает и раскинется спать прямо на полу. А чтобы ему не мешала мухня, окна и двери в хате занавешивались... Как только в деревне не придумывали с тварями этими бороться, все одно они находили щелочку и пролазили и терзали спящего человека своими жужжанием и укусами.

Вывешивали в доме, большие шары перекати — поля. Мухи в темноте усаживались на них. Эти шары осторожно опускали в мешок и, вынеся на улицу, били их и топтали... Все тщетно. Мухи плодились еще активнее. И спасу от них никакого не было.

Правда, Плетикоса придумал один способ. Принес Ракитичу хлопалку, вырезанный кусок резины из старой автомобильной шины, и сказал: «За каждую муху, сынок, плачу тебе две копейки!»

Пока отец спал, сын у занавешенной марлей двери убивал всякую, норовящую приблизиться к занавеске тварь. И делал так молниеносно, что хлопалка его несла свою жатву совершенно для тугого слуха кузнеца неслышно.

Деньги, заработанные таким образом, Ракитич складывал в петуха — копилку, слепленную самим Плетикосой из местной глины и обожженной в печке в ночь под Новый год. Тот самый 53 год, когда умер вождь всех народов. В том числе и того, который представляли собой маленькая семья Плетикосы и большая Степана.

Услышав об этаком всемирном горе, Ракитич разбил копилку и отдал ее содержимое почтальону Чупылке, чтобы тот отослал деньги на похороны вождя. Про этот поступок никому неизвестного ребенка из богом забытого Мангута писала «Пионерская правда». После чего целый год Чупылка приносил эту газету и лично вручал Ракитичу. По этой газете Алтынтоп и научил своего брата складывать буквы и слоги. Но дальше этого дело с чтением у них не продвинулось... А когда газету перестали присылать оно и вовсе заглохло.

Книги Ракитич не любил. Разве что картинки в них его интересовали. Но чем старше становился Алтынтоп, тем меньше картинок оставалось в его учебниках. А значит, и Ракитичу школьная жизнь его брата становилась все безразличнее.

Постепенно Ракитич все слова научился выговаривать. Рос тихим и послушным: грядки полол, воду из криницы, что за версту, носил. Причем сразу по четыре ведра. Два на коромысле и два в руках... Редко кто так далеко ходил: ведь и в самой деревне было два колодца. Ракитич любил силу свою тратить. Большая она в нем была. Стояла порой до такой невыносимости, что так и подмывала его на что-то ее израсходовать. И чем старше он становился, тем чаще такое в нем напряжение возникало.

Могучий и с виду бравый, как сам Плетикоса, он рано осознал свой путь: быть ему молотобойцем. Для того чтобы отковать или подковать, лишних слов не требуется, и совсем не обязательно знать таблицу умножения и прочие формулы, правила, рифмы и логарифмы...

 

3.

Большую часть времени Степан жил на хуторе — вдали от семьи. В Мавлюше держал скот и птицу, разводил кроликов, земледельничал: сеял баштан, потом поливал арбузы, дыни, и прочие огородные овощи; косил сено... А в свободное время и между этими делами собирал по степи куски железа, алюминия, медные трубки от разбитых самолетов, танков и другой боевой техники, которая валялась там после войны. Был Степан старьевщиком, на что ему из районного Утильсырья дали бричку и пару лошадей.

Службу свою нес исправно: то есть ежемесячный план выполнял и даже перевыполнял. Правда, имел замечания за то, что недорабатывал по двум статьям: не сдавал тряпок и костей. Что такое тряпки — это старая одежда. В деревне той поры такой не бывало. Одежду перешивали, перелицовывали; до тех пор носили, пока от нее мало что оставалось.

Зато костей по степи было много. Мажарами можно было бы их вывозить... Боялся костей Степан. И потому что не всегда мог отличить человеческие от скотьих, и потому что опасался нарваться на какой-нибудь чумной могильник...

Жить хотел долго, потому что была у него целая дюжина детей, которых кроме него, он полагал, Шурка одна никогда не поднимет.

Смерти боялся, но себя не берег.

Нагрузит бричку металлом, а сам не понимает, что везет... Сколько неразорвавшихся снарядов и мин повытаскивал Плетикоса из его брички!

Шурка бывала на хуторе редко. Не любила она Мавлюш. И были у нее на то свои причины. Собственная их детвора летом разъезжалась по родне, да по лагерям пионерским. Пока Ракитич был для кузнечного труда мал, Степан зазывал его к себе — на баштане поработать.

 

Со временем, заработал Алтынтоп еще один велосипед, который подарил брату, поскольку купили ему на этот раз большой, для которого ноги у него все еще были коротки. Приедет Ракитич в Мавлюш — хутор на три дома, отстоящих один от другого на километр, а Степан тут же ему ведро в руки: мол, запрягай коней в бочку, так называл он водовозку, поезжай баштан поливать...

До глубокой ночи возит Ракитич воду от ставка для полива, а Степан собирает плоды трудов своих: арбузы полосатые и черные, дыни — репаные и гладкие, продолговатые и круглые тугие и рассыпчатые, рябые и в скобочку... Все сладкие и ароматные как верес.

Кладет их в бричку навалом. А помидоры — в ящики. А в мешок — огурцы. А в сетку рыбацкую — перец...

Кончили дело, пора и в дорогу! Степан соломы повыше накидал сел, ноги свесил... А Ракитич рядом с телегой на велосипеде катит. Фару включил...Она ему круг на земле ночной выказывает светом неровным... Если сильно разогнать колеса, света станет больше. И не желтым он будет, а белым. Но отрываться от мерно пофыркивающих лошадей, от Степана, напевающего что-то себе под нос, задрёмывающего в такт движения не хочется. Да и боязно! Впереди долгие глубокие балки, вдоль которых долгонько ехать. Даже днем бывало, при свете солнца, страшновато...

Ну, вот уже и Мангут скупыми огнями окон своих светит. В окне кузнеца лампа ярче горит. Потому что большая она, самодельная. Не то, что купленные — маленькие. В свою лампу Плетикоса керосину льет две кружки...

Степан кричит «Тпррру!» Но лошади и без этого знают, что здесь остановка... Братья обнимаются. Степан подает с брички всего понемногу, хвалит Ракитича... И тут же кричит: «Но-о! Пошли, пошли!» Лошади презрительно фыркают, словно недовольство проявляют. Однако трогаются бодро. И тут же тьма степная поглощает их вместе с бричкой и маленьким в ней седоком.

Возвратится Степан к следующей ночи. И вся деревня будет об этом оповещена его зычным, далеко разносящимся голосом.

Степан поет всегда одно и тоже: «На зеленом ковре мы сидели...» или «Без меня меня женили...»

Если Степан пьяный в стельку, значит, торговля была удачной, и он возвращается с хорошими деньгами. Что в свою очередь значило: дальше он поедет утром или тотчас, но без денег, хотя и в сопровождении Ракитича. Плетикоса, как правило, отбирал у брата все до копейки. Из боязни, что тот завернет к любовнице и Варвара обчистит его до нитки. Для мальчишки ночное путешествие было всегда желанным.

...Опять балки, вдоль которых они как бы плывут, то, ныряя в темную их глубину, то, выбираясь поближе к звездам, звенящим сверчками. Они — эти двое — парят: племянник на велосипеде, дядька в бричке, раскинувшись на соломе...

Едва тусклый свет фары отразится в ставке, на греблю которого они потихоньку взберутся, Ракитич скажет, что путешествие кончилось... Степан с помощью Ракитича слезет наземь. И, смеясь тому, что она под ним качается, справит малую нужду. То же следом за ним сделает и Ракитич. Потом он поможет дядьке вернуться наверх. Степан, не заходя в дом, сразу же уснёт, в бричке на золотой соломе нового урожая...

Ракитич распряжет лошадей. Опутает им задние ноги пеньковой веревкой и отпустит в степь, чтобы утром снова запрячь и пуститься в обратный путь. Степан — к брату за деньгами и опохмелиться. А Ракитич — до дому, до хаты, по которым успел очень крепко соскучиться.

 

4.

Хорошиха жила по ту сторону Большого ставка. Но всегда была в курсе событий, происходивших на подворье Степана, потому что никогда не расставалась с морским биноклем, доставшимся ей от мужа...

Был он старостой на все три деревни. Ничего страшного за ним не числилось — прислуживал румынам. Немцев в этих краях никто за все время оккупации так и не видел. Но когда, весной 44 года через Мавлюш, Мангут и Башкыргыз прошли высадившиеся на Косе десантники, партизаны, что выжили в каменоломнях, забрали его, и вскоре пришло известие, что за попытку к бегству застрелили.

После чего жить с людьми в одной деревне Хорошихе стало совсем невмоготу, потому она и перебралась в опустевший за ставком дом, где и осталась вековать. И, наверное, окончательно свихнулась бы в затворничестве своем, если бы не Степан, время от времени наведывавшийся туда.

Все было у хозяйственной Хорошихи свое, потому что держала она хозяйство, правда, не такое обширное, какое было у Степана.

«Что ты все бегаешь?! — Всякий раз спрашивала она Степану, — Чем тебе плохо!»

«А чем тебе?!» — всякий раз отвечал Степан, досадуя на то, что снова проснулся в чужих перинах.

А случалось с ним такое при крепком подпитии. Хмельному Степану казалась Хорошиха самой сладкой женщиной из всех, кого знавать ему довелось...

Денег у Хорошихи не водилось, потому Степан молча мирился с тем, что любовница, не спросясь, постоянно опустошала его кошель. Но чем большую сумму она забирала, тем дольше не появлялся он у нее в следующий раз. Оба от этого страдали (каждый по-своему), но обычая так и не поменяли. Она его обирала. Он делал вид, что ничего не замечает.

С Шуркой своей Степан не ложился так давно, что счету годам потерял. А все потому что, бывало: как только он с нею слюбится, та сразу же она и готова. Через девять месяцев, как из пушки, прибавка-забавка...

На этой почве она долго на него обижалась. Но с возрастом успокоилась: стала толстой и ленивой.

Хорошиха же, словно обколдовалась: какой была при живом-то муже своем, такой и осталась — никаких тебе складок или морщин, ни седой прядки... Степан полагал, что такой она осталась, потому что не дал Бог ей способности к зачатию...

 

Степана она любила. В чем тот ни на йоту не сомневался. «Иначе, — рассуждал он, отчего при этом она смеется и плачет так, что слышно бывает по ту сторону ставка». На что Степану не раз пенял Мудрич — третий хуторянин. «Праня моя, когда вы с Хорошихой сходитесь, чертом на меня смотрит, мол, ну что у нас, Мудрич, за жизнь!? Все как-то не по-людски... Я ей объясняю, что это у тебя с Хорошихой все не по-людски... Но разве ж бабу переубедишь?!»

На что Степан отвечал одно: «Не прав ты, Мудрич! А почему. Объяснять не хочу, потому что пустое это дело толковать с тобой о том, чего ты никогда не поймешь... Давай-ка лучше выпьем и споем!»

Изредка они на пару отправлялись в Феодосию. Везли туда, каждый своим транспортом, все те же дыни да арбузы... Вроде бы вдвоем оно и веселее, но Степану такие поездки не нравились. Во-первых, в бричку Мудрич запрягал двух ишаков, которые еле тащились, во-вторых, по дороге туда мужики изрядно успевали наклюкаться, и потому продавали курортникам плоды трудов своих по заниженной цене, поскольку сил торговаться у них никаких не было...

К счастью, Мудрич часто ездить не мог. Не до базара ему было. С войны раненый перераненный — он часто болел телом, то есть сам себе не рад бывал бедолага... С хозяйством управлялась одна Праня. Лишь изредка из Башкыргыза наезжали сын с невесткой. Да и то не столько помочь, сколько денег взять. Мудрич получал пособие, которое на хуторе негде и не на что было тратить.

..............................................................................

Окончание

Смотрите описание мини сыроварня у нас.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com