ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Валерий МИТРОХИН


Об авторе. Содержание раздела

СНЫ БАХЧИПАРИЖА

 

Памяти Натали В.

 

Если хочешь что-то изменить к лучшему,

не изменяй самому себе.

 

В пристройке, приспособленной под кухню, я лежу на старом диване и слушаю гениальный, в блестящем исполнении автора рассказ о неведомой мне еврейской жизни. Двери настежь, потому что стоит аномальная жара. Мои домашние всем выводком отправились на озеро. Всё семейство: это зять, двое внуков и старшая дочь. — терпеливо ждали такой возможности. И, как только обстоятельства стеклись благоприятно, поехали загорать. У дочери и старшего внука хлопотная работа. Она редактирует местную газету. А он — её верстает, совмещая эту работу с аналогичной в ещё более объёмной газете. Для чего ему приходится мотаться ежедневно, кроме четверга, в Симферополь. Поскольку он не высыпается, то каждый свободный час проводит в полусне, ибо по ночам, если не сидит в «Контакте», то ходит на свидание к своей первой в жизни девушке. Благо она живёт в одном с нами дворе, располагающемся в глубине Старого города, неподалеку от Хан-Сарая.

Я люблю эти свои одиночества. Особенно по ночам, разбуженный муэдзином. Рядом за речкой высится новая мечеть. Запредельный голос, призывающий правоверных на молитву, всякий раз находит в моей душе щемящий отклик. В такие моменты я всё увереннее осознаю, что в моих жилах течёт и эта кровь. Слова арабской суры не вызывают протеста со стороны православной молитвы, которую я иногда читаю в ответ на призыв татарского муллы.

Смеркается, и меня подмывает позвонить моим. Но я удерживаюсь, потому что мнительность моя с годами стала зашкаливать просто до неприличия.

Спасибо другу. Слушая его голос, столь мастерски исполняющий рассказ, я думаю, что зять, вяло склоняющий меня к тому, чтобы и я начал надиктовывать свои книги, прав. Я бы мог это делать по ночам, когда Старый город спит глубоко и безмятежно. Для этого зять подарил мне микрофон, правда, внук никак не подберёт мне компьютерную программу попроще. Но дело даже не в том, что я не настаиваю. И тем самым не форсирую события. Быть может, меня тормозит глубоко спрятанный протест, что зять своей идеей преследует сугубо утилитарную цель. Все эти годы он хочет и не может познакомиться с моими книгами в силу своих повседневных занятий. Он художник. Книг читать ему некогда. Он их слушает. Благодаря аудиозаписям он познакомился практически со всей мировой классикой, кроме литературы, которую создал я.

 

На лице её читалась некая печать. Я полагал тогда, что её отложило умственное напряжение, свойственное добросовестному отношению к учёбе. Она приехала на свои первые студенческие каникулы. Её обновленный облик враз покорил меня, хотя мы с ней выросли по соседству.

К радости моей я видел, что тоже нравлюсь ей. Мы говорили обо всём на свете простыми словами. Мы проводили время вдвоем. И я, видя, что она доверяет мне, стал задумываться, как нелегко мне будет с нею расставаться. Ведь я слишком ещё молод, чтобы связывать себя узами семьи.

Пока всё не разрешилось само собой.

Пока, то есть, не появился он. Этот чужак просто приехал в гости. И сразу же привязался к ней. И они стали разговаривать. А я пытался понять, о чём это они и не понимал. Они говорили о предметах из жизни, которой я не знал. Она смотрела на него такими глазами, каким давеча смотрела на меня.

Так до меня дошло, что мы с ней не пара и что мне надо срочно поступать в институт.

 

Любил ли я моих женщин? Не смогу однозначно ответить? Да, несчетно раз я говорил слова любви тем, имена которых не называю, не потому что забылись, а потому что не хочу обидеть тех, кого не вспомню. Незачем огорчать сердце, которое тебя любило. Хватит и того, что ты изменил ему.

И сейчас, сидя на диванчике на краю Бахчипарижа, я снова вспоминаю Француженку. Юную, ослепительную девочку экскурсовода из Хан-Сарая.

 

Однажды в одну из таких ночей, когда звезды падают градом, она появилась в нашем заросшем календулой дворе. Из-за духоты, дверь пристройки оставалась открытой всю ночь. Я увидел отражение на мониторе ноутбука, который только что погас, на выдержав перегрева.

И сразу же узнал её — по фигуре, по образу порывистого ожидания.

Вышел и окликнул.

Она ответила и поманила за собой. Так в шортах и в майке я двинулся за нею, словно завороженный. В свете уличного фонаря она остановилась. И я поразился отсутствию ожидаемых перемен. Ведь с тех пор, как мы расстались, прошла уйма времени.

— Господи, какими судьбами? — наконец нашелся я, — Откуда ты?

— Отпуск кончается. А я вдруг узнала, что ты снова здесь. Искала тебя, теряла драгоценное время. Пойдём, побродим тротуарами нашего прошлого.

— Да! Конечно, пойдём!

— Если хочешь, давай встречаться. По ночам. Ты не против?

— Почему по ночам?

— Днём от жары у меня невыносимая мигрень. Потому я предпочитаю это время суток...

— Как скажешь. Я на всё согласен.

И мы пошли. И делали так еженощно. И я был счастлив по самое не могу.

Говорил в основном я. Так пожелала она — моя прекрасная Француженка.

— Мы с тобой не виделись много-много лет. Расскажи о себе. Я ведь ничего толком про тебя не знаю.

Всё начиналось с этого её тезиса. И незаметно переросло в бесконечный диалог. Зачастую для стороннего слуха нелогичный, а то и невнятный. Но диалог этот настолько мне дорог каждым своим словом, что я не посмел отказаться от тех его фрагментов, которые понятны лишь только нам двоим.

 

Она приходила заполночь. И ждала меня на разбитых ступенях подъезда, похожего на короткий тоннель.

Почти на ощупь мы выбирались из узкого кривого переулка и, не спеша, отправлялись бродить.

Первое время я чувствовал себя скованно, поскольку опасался, что она позовёт меня к себе.

Я всегда боялся с ней это делать. Тогда в юности от непреодолимой стеснительности, а теперь из неуверенности, что это мне надо и что у меня это получится. Выглядела она довольно молодо. Что меня смущало тоже. Ещё меня не покидало чувство некоторой вины. В Питере у нее был муж и двое детей... Ведь я к ней относился как будто мы родня, не кровная, конечно, но довольно близкая. Вроде как, мы с ней — дядя и троюродная племянница.

Очень скоро я успокоился, потому что понял — её интересует нечто другое. Её интересовал, конечно же, я. Но не в том смысле, какой мне пришёл по чисто мужской инерции мышления.

Она хотела от меня другое. Она просила, чтобы я рассказывал ей о себе.

И я это делал. Но очень быстро это мне стало в тягость, оказалось довольно утомительным делом.

И я сказал: «Почти всё обо мне ты можешь прочесть в моих книгах». Хотя, тут же осёк себя, ведь выходили они мизерными тиражами, что вряд ли можно их найти даже в здешних библиотеках.

Она как бы прочла эту мысль.

«В нашей библиотеке есть всё, в том числе, и твои книги. Но в них, как мне кажется, я не нахожу многого... Да и некогда мне сидеть в читалке... Поэтому прошу, рассказывай!»

Что ж, в Центральную библиотеку Санкт-Петербурга, наверняка, попадают и мои повести, поскольку типография оставляет для рассылки ощутимую часть тиража для Книжной палаты...

«Рассказывай, — просила она, — мне надо знать о тебе даже самую разную мелочь».

 

Осень 62 года началась 14 сентября. Мелкие дожди, сбитая ветром, дующим с пролива, листва, ранняя интернатская побудка... Всё это страшно давило. Я скучал по дому. По его запаху и вкусу хлеба, по привычной для меня заботе о хозяйстве...

Мне становилось всё тоскливее. Но я терпеливо сносил свои тяготы. Плохо сходился с подростками, большинство из которых были детдомовцы .Они имели на такую жизнь иммунитет. И были мне чужды и своими привычками, и опытом выживания в казённых условиях.

Тогда я не мыслил такими категориями. Мне кажется, я тогда вообще не умел мыслить. Я даже не догадывался, что переступил грань, из-за которой уже никогда не вернусь в родимый дом. Тем более, не представлял, что у меня больше никогда не будет своего жилища, а та кратковременная иллюзия стабильности, как я много позже пойму, была еще одним испытанием.

Чего и ради чего?

Возможно, мне когда-нибудь и этот секрет откроется.

Тогда, в ту осень для меня замаячил некий свет — очень отдаленный огонёк. Он был подобен крошечной звёздочке в небе, туманном от мириады иных светил. Я, иногда его ощущая, находил эту, испускающую добрые обещания точку, и жил надеждой.

Иногда мне казалось, что она сулит встречу, которая перевернёт это небо и покажет мне иную жизнь и сделает моё существование радостным и не таким одиноким.

И они мне встречались — эти разные люди. А я смотрел в небо, чтобы удостовериться, что новый встречный как раз этот, обещанный человек. И находя заветную точку света, в том же самом секторе неба, понимал, что никто такой в моей жизни пока не появился, а значит, всё у меня ещё впереди. И зная это, терпел дальше.

 

Время от времени нам попадался странно одетый, похожий на тень, прохожий. На жесты приветствия не отвечал. Но смотрел при этом недовольно и тут же раздраженно сворачивал в первый же переулок.

Француженка при этом фыркала и прыскала.

— Ты его знаешь? — спросил я, между прочим.

— А ты не узнаёшь?

— Понятия не имею, кто это...

— Какой же ты всё-таки! Он — твой главный соперник. Он — Лох Серебристый.

Я вспомнил розовощекого увальня, одноклассника Француженки. Он когда-то вместе с нами водил экскурсии по Хан-Сараю.

Мне вдруг стало стыдно от нахлынувшей памяти о нём. Это был неказистый толстяк, ходивший за Француженкой по пятам. Мы над ним подшучивали. Особенно я. Я же и прозвище это обидное повесил на него.

Притянул за уши эту кличку.

Десятиклассник, он отличался феноменальной памятью. Знал много всякого разного. И этими знаниями буквально сорил направо и налево.

Лох была его фамилия.

— А что означает твоя фамилия? — спросили у него не отягощенные простыми познаниями студенты-историки.

И Сашуля с видом энциклопедиста принялся рассказывать об этом древнейшем дереве юга.

Белобрысый, всегда пахнущий каким-то резким одеколоном, парень прочёл целую лекцию, из которой следовало, что так по-ученому называется ароматно цветущая деревенская маслина...

Француженка тоже в тот момент была с нами.

Это она обронила иронично:

— Шуля! Сам ты такой ароматный...

— Ну и тут же у меня щелкнуло: сам ты Лох Серебристый...

— До неузнаваемости похудел, — заметил я.

— Это потому что в последнее время он сильно болел.

— Слава Богу, излечился...

— Господь рано или позже даёт каждому, чего мы достойны.

Взрослая Француженка была другой, хотя внешне мало изменилась. Тот же росточек, те же гримаски смешливости на личике, едва-едва тронутом морщинками, порой то и дело проскальзывали в её поведении и сентенциях незабываемые черточки того далёкого, полудетского нашего возраста.

 

— А почему ты здесь остановилась, а не у мамы?

— У мамы тесно. Она вышла замуж. А тут бабушкина квартира пустует.

— А где же папа? Они развелись? Или...

— Папа вернулся к себе... Он питерский. Бахчипарижа никогда не любил. Да и маму, как выяснилось, тоже... По обоюдному согласию у них всё и произошло...

— А как тебе Город Петров?

— Ты имеешь в виду радиостанцию? У меня на ней хорошая работа. Я там французский диктор.

— Никогда не думал, что ты станешь диктором!

— Конечно, ты полагал, что я так останусь экскурсоводом в Хан-Сарае? — Она рассмеялась и, слегка возвысив голос, прочла:

 

Пишу, читаю без лампады,

И ясны спящие громады

Пустынных улиц, и светла

Адмиралтейская игла,

И, не пуская тьму ночную

На золотые небеса,

Одна заря сменить другую

Спешит, дав ночи полчаса.

 

Меня почему-то от этих строк окатило морозцем по коже.

 

— Белые ночи — это что-то. Кто хоть раз это чудо земное увидит, того всегда будет держать город Петра. А за Бахчипарижем скучаю. Каждое лето наведываюсь.

— С папой всё хорошо?

— Да, мы там вместе.

— А что мама?

— Так и работает в школе. Она у меня не по годам выглядит, потому и замуж выскочила, да ещё, говорят, за парня.

— То есть?

— Он моложе неё. Причём намного.

— Говорят? Ты что не бываешь у неё?

— Не хочу расстраивать. Она, когда меня видит, впадает в истерику. Не может смириться с тем, что я с папой, а не с ней. Поэтому я её даже в известность не ставлю о своих здесь появлениях...

 

Литература, особенно родная, влияет на читателя не только тем, что воспитывает чувства, совершенствует интеллект, обостряет мыслительную сферу, то есть делает человека разумным и мудрым.

Литература, как правило, меняет судьбу не только автора, но и читателей.

Я говорю о литературе, а не о прочей прозе, которая является её королевским шлейфом.

 

— Не поспеваю за тобой!

Она останавливалась и виноватым тоном говорила:

— Ты всегда был тяжёлым на подъём.

— А ты, как всегда, куда-то спешишь.

— Но ведь так много надо успеть...

С первыми петухами она покидала меня. Я смотрел вслед удаляющейся фигурке со смешанным чувством. С одной стороны было жаль расставаться, поскольку всё время казалось, что следующей встречи не будет. С другой, я испытывал облегчение оттого, что гонка пустыми и местами мрачноватыми переулками закончена.

Спотыкаясь на ухабах давно не ремонтированных тротуаров, я медленно брёл к себе, чтобы под звуки муэдзина, призывающего к ночному намазу, провалиться в глубокий сон без грёз.

 

За всё лето только однажды во Дворец привезли французов. Судя по одежде и причёскам, это были панки. Они лопотали громко и бесцеремонно. Местами их разговор напоминал индюшачий клёкот.

Это был звёздный час нашей всеобщей любимицы. Я смотрел на неё с дрожью в коленках. Справится ли? Нахальные иностранцы, непонятно кто из них какого полу, в упор рассматривали милую десятиклассницу. Она отыскала меня глазами. Заговорщицки весело подмигнула да ещё с кивком и начала:

«Mesdames et messieurs! Nous commensions la visite de la residence giray-khans...»*

——————————————

*Дамы и господа! Мы начинаем экскурсию по резиденции гирей-ханов

 

После экскурсии мы обедали в Чебуречной напротив дворца, и она всем желающим позволила прикоснуться к довольно дорогому ожерелью, которое ей подарил некрасивый, похожий на Де Голля, экскурсант.

«Он мне дал телефон и адрес, — показывала она раскрытую ладошку с красными каракулями, оставленными гелиевой ручкой»

А я тогда подумал: «А ведь станет постарше, уведут красавицу-умницу отсюда, как пить дать».

Меня, конечно, снедала ревность. Но я понимал, что мог бы и я это сделать, если было бы куда увести. При этом я думал, что впереди у меня несколько лет учёбы. А чтобы жениться, нужны не только квартира, но и деньги...

 

— А ты мог бы изменить мою судьбу! Мог, но не захотел... — в её голосе не было упрёка. Разве что сквозило давнее полудетское какое-то разочарование. Быть может, обида...

— О чём ты?

— Тогда я не понимала. Ты мне казался взрослым. И я была готова на всё... И мне было странно, что ты ничего не делаешь.

— И потому ты стала демонстративно флиртовать с Герценом?

— Я хотела, чтобы ты и свою судьбу изменил. Я словно бы чувствовала уже тогда, что поврозь у нас всё сложится не так, сложится хуже... Даже папе на тебя пожаловалась. Он специально ходил во дворец, чтобы на тебя посмотреть.

— Парень этот всё решает правильно, — сказал он потом, — Я за тебя, малышка, спокоен. Но женится не скоро. На тебе ли? Это будет зависеть лишь от тебя.

— Почему от меня?

— Судя по твоему отношению к этому вопросу, ты выскочишь замуж ещё до того, как он созреет для семейного дела. А пока дружите. Он с тобою ничего плохого не позволит.

— Ну, вот видишь, всё так и сталось,— перевёл дух и я.

— Мой папа сам всю жизнь ошибался. В том числе, и в тебе. Признайся, тогда в поле, ты ведь хотел, ты, идя на свидание, был готов... Я даже знаю, что тебе помешало...

— Провидение...

— Перестань...те, вы! Чуть что, сразу же стрелки переводите. Он уже не знает, куда от вас ховаться... Боженька хочет, чтобы мы сами решали свои вопросы. Даже подсказывает, мол, на Меня надейся, а сам-то не плошай.

— По-твоему, я тогда оплошал?

— По-твоему, нет?

— К чему теперь об этом?

— Ты бы мог, будь решительнее, изменить наши судьбы.

— Это ты перестань!

— Хуже бы не было.

— Всегда есть варианты.

— Позвонила бы своему французику из Бордо. Жила бы сейчас где-нибудь в Нанте, а может, и в самом Париже.

— Ты так ничего и не понял, — вздохнула она. И, если бы упреждающе не отстранилась, я бы обнял её и даже попросил руки. — Поздно, поздно! Ничего теперь не изменить.

 

Во всякую следующую встречу нами владела определённая тема.

Как бы спохватившись и сожалея о своих пассажах в адрес отца, она спросила:

— А ты что думаешь о моём папе?

— Я видел его всего один раз, да и то мельком.

— И всё же?

— Грубо сшитый, лохматый великан. А ты такая беленькая малышка...

— Тогда он меня так и называл, «малышка».

— Чем он занимался?

— Чем и сейчас — он перевозчик. Тогда на автобусе работал. Теперь — на пароме.

— До сих пор трудится? Он ведь глубокий старик?!

— По нему так и не скажешь.

— А сюда его не тянет?

— А что он тут забыл?

— А ты что забыла.

— То, чего не забыла, и тянет. Тянуло. Теперь вряд ли появлюсь.

— Почему?

— Почему, почему? По кочану! — она негромко рассмеялась. — Какой же ты всё-таки...

— Тупой?

— Тугодум ты.

 

Эту девушку я не мог привести в общежитие.

Девушка эта была для меня больше, чем просто милая, готовая на всё...

Осознание этого последнего и подтолкнуло меня. Я думал, а что, если она такая же доступная не только для меня. Я не мог себе даже представить, что этой слабостью её воспользуется раньше меня кто-то другой, недостойный. Конечно же, именно я более, нежели иные, вправе был сделать с нею то, чего сам боялся, и чего настойчиво хотела она.

Именно этот её безмолвный напор, который в самом начале меня смущал, даже отпугивал от неё и стал тогда спусковым крючком, на который я, в конце концов, клюнул и попался.

В первые же выходные сентября я поехал в Бахчипариж и очень быстро нашёл её в Хан-Сарае. Она вела экскурсию, а я ждал под минаретом. Я видел, что она меня заметила. И мне казалась, что не подходит ко мне сознательно, а не потому что люди, с которыми она только что прошла Ханский дворец вдоль и поперёк, её не отпускают. Издали она показалась взрослый и какой-то другой. Мне тут же вспомнилось, что у неё кто-то есть. И я из-за своей нерешительности, похоже, опоздал.

А когда на площади появился Сашуля, я вдруг малодушно замер и зажмурился, на миг представив, что она, обиженная на меня за мою сдержанность, в отместку мне уступила, в конце концов, домогательствам своего одноклассника.

— Ты что, сюда спать приехал? — этот голос, это дыхание у самого лица, я полагаю, меня бы и мёртвого разбудили.

Я почувствовал, как сильно люблю это существо. И ответил:

— Приехал на экскурсию. Проведёшь для меня?

— Только не здесь...

— А где же?

— Я приглашаю тебя в поле.

— Русское поле? — попытался я перевести в шутку её плохо спрятанную серьезность. Насколько она была таковой, говорили ее серые, как перо перепёлочки, глаза.

Я вопросительно в них уставился, но выдержал недолго.

— Сейчас,— она поднялась и ушла в служебку, что находилась в двух шагах под деревянной лестницей, ведущей на второй этаж управления.

Вскоре вернулась, таща рюкзачок, который опустила мне на колени. Он оказался довольно таки тяжеленький.

— Что у нас там?

— Твоё «нас» меня обнадёживает. Так сказала школьница, которой едва перевалило за семнадцать.

— Что ты задумала, малолетка?

— А ты опять и снова?— Она стояла передо мной. И вся её ладная фигурка трепетала от напряженного ожидания.

— Мы куда-то идём?

— В поход.

— Далеко?

— Не боись, это рядом.

— В горы? — спросил я упавшим тоном.

— Зная, что ты тяжелый на подъем, я выбрала щадящий режим.

И мы пошли.

Сашуля, рванувший было за нами, был остановлен взглядом и едва заметным жестом своей одноклассницы.

Всю эту сцену с неприкрытым осуждением наблюдала сторожиха, которая называла своего единственного ребенка Шулей.

Очаровательная Француженка, едва мы оказались за городской чертою, стала дурачиться. Ловить панамой бабочек и петь: «...Русское поле, я твой тонкий колосок».

Её нервное напряжение передалось мне. И вскоре у меня зуб на зуб перестали попадать.

— Стой, остановись! — Я окликнул её севшим голосом.

— Что, мой мальчик, ты приморился?

— Куда тебя несёт?

— С того и мучаюсь, что не пойму, куда несётся рок событий, — нараспев произнесла Француженка и, осев на корточки, притихла.

Я осмотрелся. Мы были в поле, освобожденном от соломы, далеко и хорошо просматривающимся.

— Итак, мы вдали от шума городского и, если нас выследил Шуля, подойти близко незамеченным он просто не сможет.

— Он тебя обожает.

— А ты? — эти глаза птичьего цвета смотрели на меня в упор. И я вторично не вынес её взгляда. — Молчанье — знак согласия? Что ж, товарищ мой сердечный, открывай мешок заплечный...

Она сама рассупонила его. Вытащила и постелила домотканое рядно, и сразу же улеглась на него лицом в небо.

Еще в рюкзаке была бутылка шипучки местного розлива. Я тут же её открыл. Она ударила пенным фонтаном, а то, что в ней осталось, мы выпили каждый из отдельной кружки.

Она вдруг заплакала и сказала: — Этого я и боялась.

— Чего ты боялась?

— Если бы мы пили из бутылки по очереди, мы бы остались вместе на всю жизнь. А ты всё испортил, ты разлил вино по кружкам.

— Зачем же ты взяла их?

— Чтобы ты мог сделать выбор.

 

Довольно поздно, уже под звездами мы вышли на трассу Севастополь-Симферополь.

Бахчипариж был слева. Она сказала, что пойдёт пешком. Я не позволил ей этого. Мы стали ждать попутку. И она вскоре появилась. Это был автобус, полный молодых пограничников.

Я попросил подвезти до гостиницы иностранную туристку.

Ей эта моя импровизация сразу же понравилась. Входя в салон, она задержалось и, сдув мне в лицо воздушный поцелуй, пропела: «Jusque, present, mon cher ami!»**

——————————————

**Пока, мой милый друг!

 

Вскоре я тоже поймал попутку. А наутро, едва продрав глаза, позвонил в Хан-Сарай. Мне ответили, что Француженка на работу не пришла. В панике я бросился в Бахчипариж. Весь день сидел в засаде против дома, в котором жила её бабушка.

Дожидался, пока кто-нибудь выйдет. Соседка сказала, что бабушка отравилась справлять день рождения дочки, ну и внучка с нею. Старушка совсем слепая. Очень плохо стала видеть.

У меня отлегло.

— А вы хто? — не преминула спросить.

— Одноклассник.

— Что-то ты для одноклассника слишком усатый.

—Так я ведь не русский.

Ответ этот прибавил в лицо отзывчивой женщины ещё больше сомнения. И она ещё долго провожала меня пристальным взглядом.

Я шёл и перекатывал в сердце дерзкую идею: купить цветы и явиться с поздравлением к имениннице.

Потом много лет спустя, Француженка скажет: «Если бы пришел, всё бы в нашем будущем сложилось по-другому. Я ведь им рассказала, что мы с тобой делали в поле. Единственное, что они не одобрили, было то, что ты посадил меня в автобус, полный солдатни. Когда же я рассказала о твоей импровизации, мама захлопала в ладоши. Она у меня экзальтированная особа».

 

Как-то я ломанулся вслед за нею — в ту дверь, за которой она скрывалась, покидая меня.

— Туда нельзя! — мягко остановила она меня, — Порядки строгие. Меня предупредили никого не приводить.

Иногда мне удавалось заглянуть в щёлочку проёма, пока она туда проскальзывала.

Мелькал старинный фонтан с подсветкой, слышалась восточная музыка, неуловимо напоминающая то ли болгарские, то ли татарские напевы...

 

Реки всегда текут поперек наших дорог. Иногда они текут параллельно им. И тогда нам кажется, что так оно будет всегда. Ты едешь в поезде и любуешься из окна извивами берегов, между которым течет вода. Но возникает поворот, и ты пересекаешь реку. И под колесами гремит мост, и река остаётся позади, и ты движешься дальше сквозь степи, леса и горы, полный надежд. И дай тебе Бог, чтобы однажды ты очутился на берегу моря, потому что вдоль моря дорога нескончаемо долгая и, чтобы постичь его пространство, надо пересесть на пароход или навсегда остаться на берегу.

 

— Ку-ку-руд! — кричит сонным голосом первый петух. И ему вторят в разных концах Старого города такие же лунатические голоса его собратьев.

— Ку-ку-рудз!— спустя час-полтора он снова орёт, и ему недружным хором поддакивают вторые петухи.

— Ку-ку-руд-за! — вопит наш горлопан перед самым рассветом и тут же Старый город начинает, захлёбываясь, тонуть в дружной разноголосице третьих петухов.

Я слушаю, пока не угомонятся они, пока с ближайшего минарета не зазвучит тягучая песнь муэдзина...

Под неё я и засыпаю, вымотанный творческой бессонницей.

В последнее время после того, как я встретил Француженку, бессонница эта приобрела несколько иные характер и причины.

 

Однажды, когда в очередной раз она задержалась, я отправился в тот, её переулок, где, притаясь в кустах напротив, стал ждать.

К изумлению своему увидел, что из маленькой двери в стене выскользнул похожий на тень человечек, тот самый Лох Серебристый.

А спустя, некоторое время, не торопясь, вышла моя Француженка. Как всегда, лёгкая, с тихим хохотком, словно бы только что из приятного застолья.

Мне даже почудился запах изабеллы, когда мы приветливо сблизили наши губы. Нет, мы не целовались. Почему-то сложилось так с самой первой ночной нашей встречи. Мы лишь сближались губами без соприкосновений.

О Сашуле я не спросил. Она сама пояснила, что он тоже там остановился.

— Там что, гостиничный дом?

— Типа того.

Всякий раз, когда она так вот задерживалась, я нервничал, боясь, что однажды она не явится, что я больше никогда её не увижу.

В очередной такой раз я долго кормил комаров, пока не выбрался из своей засады. За всё это время ни души не промелькнуло ни в переулке, не возникло из-за маленькой белёной двери в тёмной с обвалившейся штукатуркой стене.

Решив, будь, что будет, я толкнулся в неё. Звякнула и сверкнула в лунном сиянии клямка. Я зажмурился и шагнул в неизвестность, чувствительно стукнувшись лбом о притолоку — проём оказался для меня низковатым. Открыв глаза, я не поверил им.

Это был тесный, запущенный дворик...

По периметру его темнели полуобвалившиеся стены. Темные дыры в них отдалённо напоминали о некогда существовавших окнах. Кое-где на провалах висели чудом сохранившиеся дверные филёнки. Они да распавшиеся ступени крылечек немо свидетельствовали о том, что здесь когда-то жило несколько семей. В том числе, бабушка моей Француженки и тот самый Сашуля, потому что на валяющихся тут ржавых почтовых ящиках можно было прочесть некоторые фамилии.

Посреди дворика торчал остов разобранного фонтана, на бордюрный обломок которого я и присел потрясённый.

Здесь было тихо и лунатично, как на душе моей тоже.

Я заплакал, как маленький, изо всех сил подавляя этот срыв, словно боялся голосом вспугнуть своё одиночество.

На руке, резко поднесенной к горлу, почувствовал укол.

Рядом с камушком, на котором я очутился, кустилась роза, один из шипов её сделал мне больно.

Я слизал темную каплю. Она была солона так же, как слёзы, что запирали мне дыхание.

 

Спустя несколько месяцев я, наконец, решился зайти в Хан-Сарай.

Сторожиха, которую с трудом узнал, да и то лишь по голосу, мне, как родному, рассказала, что её сынок Сашуля вот уже седьмой год как помер, причём в один день с его единственной и безответной любовью от одной и той же болести. Он здесь, она — в Ленинграде.

Бахчисарай

 

08.09.16;

журнал «Смена»,

№ 8, 2017

Золотой богомолПоследнее словоПапочка — Сны Бахчипарижа — Две минутыНи голод, ни холод. Невесть. ТитовнаСамая первая
Франк-Иосиф Лола (Бои без правил)Прости, Петрарка!Кибела и ЛевЛюди твояИстория моей Розы

Повести и романы — Рассказы — МиниатюрыСтатьи, очерки ЧеловейникДраматургия

Об авторе. Содержание раздела. Новые стихи

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com