ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Валерий МИТРОХИН


Об авторе. Содержание раздела

НИ ГОЛОД, НИ ХОЛОД

Столь чудные перемены в себе он чувствовал по мере их, так сказать, проявления. А вот осознал не сразу.

В конце прошлой зимы у него прохудилась теплая обувь. Хорошие такие сапоги ему достались от бывшего соседа. Пришел отдать последний долг... А супруга преставившегося хоть в дом не пустила, зато вынесла выпить и поесть, мол, извини родственники приехали — полна коробушка. И, как бы извиняясь, подарила большой узел с вещами.

Пришел он на поминки не один. Увязались чисто на халяву еще двое-трое из постоянной гоп-компании. Так вот, пока поминали, вещи те и поделили. Ему достались почти новые сапоги, свитер ручной вязки и шапка меховая. Ребята взяли куртку, штаны и прочее. Не новая одежда, но вполне еще сносного вида.

Ходил он в этих сапогах и зимой, и летом года три, наверное. Износил до дыр.

Уже перед самыми холодами кинулся искать равную замену. Все напрасно. Хорошо, что еще попались полуботинки. Правда, демисезонные, тонкие, зато целые... Мокрые ноги при жизни такой — гиблое дело!

Зимой лишний раз не выйдешь по двум причинам: холодно и начальство. Кочегару на объект посторонних пускать категорически запрещается. В случае появления кого-нибудь из теплокоммунхоза, добрый человек прятал постояльцев в кладовке. Жить в котельной (вот уж, в самом деле, теплое местечко!) реальное счастье, о котором мечтают сотни других, очутившихся в аналогичной жизненной ситуации. Вода горячая круглосуточно. Душ. Культурный туалет...

И обязанности пустяковые. Покуда кочегар пишет (он по совместительству литератор) нужно отслеживать показания приборов... Правда, когда писака сменяется, приходится уходить из котельной. Сменщица еще не старая, но лютая тетка, категорически против присутствия посторонних. Несколько раз докладывала по инстанции о нарушении правил, но писателя не трогали по двум причинам: потому что не хотели иметь неприятности (может выступить в прессе) и потому что непьющий он, а значит надежный работник.

С первыми холодами, а они на этот раз, видать, потому что задержались, сразу ударили круто. Ветер, мороз...

Приходилось терпеть двое суток, где придется: по захламленным цоколям, в подвалах — это ночами. Днем в зале ожидания вокзала. Для того, чтобы оттуда не попросили, нужно поддерживать в себе человеческий облик. Выглядеть аккуратно и чтобы от тебя не воняло... В этом смысле, живущие в котельной выгодно отличались от другой братии. Хотя, конечно, менты прекрасно знали, кто есть кто. Но завсегдатаев не трогали по двум причинам: свои не должны были нарушать букву закона (главное дело, не красть) и работать негласными наблюдателями. Для чего им доверялась информация и фото разыскиваемых или подозреваемых...

Иногда особо отличившимся своим помощникам менты платили гонорар. Но чаще отделывались тем, что позволяли подрабатывать носильщиками. При этом штатным багажным работникам запрещалось обижать конкурентов. И те мирились с такой проблемой.

Однажды в результате очень холодных двух суток и несмотря на то, что менты позволили нашей троице заночевать в зале ожидания, один из них (самый молодой) простудился и слег, буквально под батареей водяного отопления. Ему повезло по двум причинам: заболевшего воспалением легких менты сами отвезли в больницу. Где он и остался работать санитаром. Причинно-следственный дуализм сказался и тут: он был молод и у него оказался диплом младшего медицинского состава.

Пришла беда, отворяй ворота! Второй компаньон, «не дошел до дому с дружеской попойки». То ли «паленкой» отравился, то ли так замерз. Случилось это, когда кочегар-писатель пропустил свою смену по семейным обстоятельствам.

Свои менты тоже в тот вечер куда-то запропастились. А чужие — выгнали беднягу на холод. Не понравился им его внешний вид. Он и ушел к знакомым в цоколь. Не повезло ему по двум причинам. Общественный транспорт уже не ходил, а идти надо было через весь город. Да и одет он был, мягко говоря, не по сезону.

Наш герой хотел предложить приятелю куртку и шапку, но переодеться они не успели. Заметив такое проявление солидарности, чужие менты поняли бы, кто есть кто, и легко могли бы выкинуть из помещения и второго. Нашли бедолагу неподалеку от искомого цоколя с пустой бутылкой из-под паленой водки.

Оставшись один, наш герой не то, чтобы заскучал. Его крепко огорчила реакция кочегара-писателя на просьбу позволить подобрать новую компанию. Одному скучно и тоскливо даже в тепле, даже в помещении с душем и туалетом. Не разрешил. Сказал: «Ты оставайся, а других больше не надо!» Настроение у него в тот момент было плохое по двум причинам: жена подала на развод, а книгу, которую он писал весь год, в издательстве не приняли.

И такую тоску он этим своим настроением навел, что быть с ним непосредственно рядом стало просто невыносимо.

«Куда ты на ночь глядя?! На улице минус тридцать!» — спохватился кочегар, увидев, что наш герой засобирался.

«Прогуляюсь. Что-то голова разболелась...»

«Придется вызывать аварийную, видать — таки нас газом потравливает?!» — оторвал голову от рукописи литературный кочегар. Он тоже как-то пожаловался на голову.

На дворе метелило. Дыхание перехватывало морозным ветром. Пошел без направления, даже не заметил, что без шапки...

Вернулся под утро. Примостился на лежаке поспать. «Поешь!» — разбудил перед выходом писатель.

Есть не хотелось. И он прибрал продукты в рюкзачок. Не оставлять же добро лютой бабе!

Она явилась, как всегда, вовремя. Едва мужики тронулись идти, окликнула.

«А ты останься! Дело есть...»

Кочегар кивнул, жестом советуя задержаться...

«Оставайся, куда тебе в такой холод! — продолжила тему дежурная. — Хозяин собаку на такой мороз не гонит. А мы же люди...»

Он даже рот открыл, не зная, какими словами выразить свое удивление и благодарность.

«Я чего тогда против была?! Много вас толклось тут. Да и мужики... Что там у вас на уме, поди знай. А я как-никак все-таки слабый пол...»

Вскоре он переехал к ней.

Она оказалась хорошей хозяйкой. Вкусно готовила. Купила ему теплые сапоги.

Но ничего такого, что делает гражданский брак счастливым, у них не вышло. И на то были две причины. Он перестал есть, поскольку не испытывал больше чувства голода и перестал мерзнуть, потому что самый лютый холод стал ему нипочем.

Странные в себе перемены эти он со временем, конечно же, осознает, но вот объяснить их не сможет никак.

16.12.12

НЕВЕСТЬ

Она держала меня за лацкан пиджака. И смущала неотрывным взглядом. Нет, не мешала мне она, хотя ее столь близкое присутствие несколько отвлекало.

— Мы знакомы? — спросил я в паузу, возникшую в разговоре с профессором, который пригласил меня на встречу со студентами.

— А с чего вы так подумали? — она дохнула не меня, словно теплый ветерок овеял. И я подумал, что эти синие глаза я уже видел и даже знал их, правда, очень и очень давно.

— Но вы так… — я не сразу нашел нужное слово, — вы так ухватились, словно боитесь чего-то…

Хотел сказать: словно боитесь меня потерять, но что-то вдруг удержало, остановило…

— И это, конечно, тоже. Сейчас вас куда-нибудь потащат. Кажется, где-то уже фуршетом пахнет…

Я подумал, неплохо было бы пару-тройку рюмок пропустить. Всегда после публичных выступлений чувствую себя опустошенным. А крепкий алкоголь, иногда наполняет возникшую пустоту легким безумием.

Она продолжила:

— Но держусь я за вас или, как вы правильно подметили, ухватилась за вас, чтобы не упасть…

— Вам плохо? — во мне зашевелились невесть, какие подозрения.

— Ничего такого. Со мной подобное бывает после большого перерыва…

Я стал догадываться, к чему клонит эта не молодая, хрупкая женщина. Главное для меня в тот момент было то, что она не наркоманка. И что такая до неприличия откровенность ее вовсе не легкомыслие. Что так себя эта странная дама ведет от большого ко мне доверия, что, может быть, она меня так сильно любит, и возможно, любит давно, издалека, что увидев рядом, ничего более существенного не придумала, как ухватиться за меня, чтобы не потерять…

Меня восхитила эта ее безоглядность. Не всякая женщина на виду у всех, способна так себя проявить. Только влюбленная, давно ждущая своего момента, получив который, решившая несмотря ни на что не упускать свой шанс.

Отнюдь не молодой, неказистый — ни росту, ни стати — я среди аспирантов и старшекурсников, входивших в свиту профессора, пригласившего меня на эту встречу, не будь перед этим у меня выступления, так бы и потерялся в этой интеллектуально-снобистской толпе. Но мне всегда всю жизнь помогает мой ораторский дар. Он зиждется на логике, остроумии и мастерстве, с каким я использую свой не довольно таки скромный багаж знаний.

Я — гениальный дилетант, накопивший необходимые для интеллектуального обихода сведения и умело этим багажом пользующийся. Сам я об этом столь откровенно говорю впервые, потому все, почитающие мой литературный талант, считают меня широко образованной личностью. Секрет моего успеха в том еще, что я по необходимости переставляю свои бесспорные достоинства местами. Логика у меня, как правило, остроумна. Откровенность моя кажется откровением, потому что я никогда не преступаю грань, не позволяю себе высказываться до конца, особенно в темах деликатных…

Пауза, которой я научился пользоваться виртуозно, лакуна, умолчание — вот, что помогает мне всю жизнь, сделало меня таким, каков я нынче.

— Не так уж и важно, — сказал я ей то, что она, видимо, и хотела услышать, — знакомы ли мы, — вы правильно делаете, что держитесь меня. Такие, как я, да еще, быть может, ваш профессор — чаще всего самый надежный тип мужчины. На нас можно положиться.

— Я знаю это, — сказала она и, взяв меня за оба лацкана, поцеловала в губы.

Я же при этом, что называется, обомлел. Так я не смущался, возможно, с той самой встречи с троюродной сестрой, которую ее родители привезли в интернат, где я отлично учился в пятом классе, чтобы показать избалованной девчонке, какие бывают примерные дети.

Она была года на два младше меня, но на целую голову выше ростом. Крепкорукая, подойдя ко мне, на виду у всех обняла за шею и, громко чмокнув, поцеловала. Среди одноклассников, пронесся шумок.

Я красный, как мой пионерский галстук, едва освободился от цепких объятий. И потом долгие годы помнил этот эпизод, а при встречах с повзрослевшей родственницей постоянно испытывал какой-то глупый страх. Я боялся, что она меня опять стиснет и поцелует. Была она рослой. Работала на Керченском рыбзаводе упаковщицей. И всякий раз пыталась всучить мне тогда еще совсем недефицитные баночки с паюсной икрой, крабами и прочими по нынешним временам дорогостоящими деликатесами.

«Куда же мне тебя вести?!» — подумал я — в квартиру, которую мне доверил друг на время своей бесконечной командировки, он вернулся буквально на днях. На днях же и уедет… Но сегодня, сейчас, куда мне с нею? Незадача! »

Такое со мной бывало и по молодости частенько. В нужный, крайне необходимый момент всегда мне, что-нибудь мешало уединиться вдвоем с нечаянной незнакомкой. Чтобы, хоть как-то отвлечься от наплывающих аналогий, я спросил:

— Как твое имя? (Этот мой, несанкционированный, переход на «ты» меня нисколько не смутил. Более того, я его даже не сразу его осознал!)

— Меня зовут Надежда!

В моей жизни никогда не было женщины с таким именем. Главным образом, попадались то Люба, то Вера. Я как-то даже стишок этим двум именам сочинил. Не банально так получилось. Иногда я его и теперь читаю.

— Да не парься ты, Бога ради! У меня все условия имеются. А сейчас нам надо решить одну мелочь. Остаемся мы на фуршет или … ну его?!

И я, себя не узнавая, сказал: «А ну его…»

Я снова, теперь уже вслух, наверное, чтобы наверняка убедиться, зачем это мы с ней куда-то едем, сказал, что у меня никогда ничего такого ни с одной Надеждой не было.

Она посмотрела на меня своими по— детски распахнутыми глазами и я вдруг вспомнил, что первый поцелуй в губы мне достался от девочки, которую тоже звали — Надежда.

К сожалению, она отчего-то умерла еще в молодости. Я был далеко от тех мест и узнал о ее смерти не сразу, так что проститься с нею мне так и не довелось. Но когда это известие меня, в конце концов, настигло, я виновато заплакал и напился.

— Вот видишь, как бывает… — вздохнула моя вторая Надежда. — Она ушла, зато я рядом. Без нас, выходит, никак нельзя…

Но я не об этом и не к тому. Ты прав, я давно тебя знаю и стремлюсь к тебе… И сегодня, когда судьба нас привела на этот вечер, я вдруг поняла: если не сейчас, то никогда…

От этих слов мне стало немного, всего чуть-чуть, как-то не по себе.

— Я тебе нужна. И только понимание неотложности этого обстоятельства, многие годы заставляло меня искать с тобой встречи.

У меня есть все, что тебе необходимо: дом и покой. Ты больше не будешь скитаться по случайным углам, брать и не возвращать долги, ты получишь возможность жить, достойной тебя жизнью… Надеюсь, ты никогда не откажешься от моего предложения…

— Что значит, не откажешься? — сердце мое дрогнуло, сбилось с ритма. Так бывает у меня после изрядной дозы крепкого алкоголя.

«Но ведь я тебя вижу впервые!» — вскипел мой разум возмущенный. К счастью, до нее донесся лишь стон сосуда, в котором произошел этот биохимический процесс.

И все-таки, она что-то услышала. Потому и сказала:

— Сам подумай. Неужели же в твои годы и при твоем несносном характере да еще при столь изнуренном внешнем облике, ты все надеешься на любовь? Ведь без веры любви не бывает.

А веры в тебя той, которой так всю жизнь недоставало твоим избранницам, к сожалению, так ни у одной из них не возникло.

Я — это все, что у тебя осталось. Я — твоя последняя твоя надежда. Я люблю тебя и верю в тебя.

В полумраке автомобильного слона, мало что было видно. Лишь на месте ее притягательных гипнотизирующих глаз мерцали пугающие искорки…

Такси остановилось, мы вышли около высокой одноэтажной виллы. Едва открылась калитка, как в доме включился свет.

Я вошел в комнату, уставленную книжными стеллажами. Мельком брошенный взгляд отметил корешки знакомых фолиантов и томов. Я сел за стол, взял остро очиненное тугое перо и синими чернилами на белых веленевых листах в один присест написал этот рассказ. Перечитывая, я никак не мог избавиться от чувства, что в рассказе этом чего-то не хватает. Быть может, небольшого абзаца, или даже некоей фразы.

Я стал звать Надежду, чтобы она прочла рассказ для меня. Полезно иногда услышать тобою написанное прочитанным кем-то вслух.

Я снова и снова звал ее, но она не откликалась. Я пошел ее искать, бродил по большому пустому дому до тех пор, пока не понял, что в нем никого больше нет. Вернувшись к столу, не долго думая, я написал ее — эту, весь вечер вертящуюся на уме фразу: «Надежда уходит последней».

Именно эти три слова и стали той самой, столь необходимой концовкой рассказа.

01.02.13

ТИТОВНА

Громоздкое это отчество для удобного произношения деревня переделала так — перенесла ударение с первого слога на второй. Отчего стало оно еще больше соответствовать габаритам Антонины — девушки крупной и вполне при этом уклюжей.

Во всяком случае, мне долго казалось, что отчество ее Китовна. До тех пор, пока не узнал ее папу, представлял его себе — огромным таким морским Чудищем-юдищем с большим хвостом и соплом на спине, фонтан из которого был хорошо виден издалека, когда этот самый папа-кит возвращался из моря. Туда он уходил регулярно, потому что был капитаном-бригадиром МЧС. Чтобы вы не путали, аббревиатуру перевожу сразу: МЧС значит — малый черноморский сейнер. И дымок над его трубой, очень походил на фонтан. И сам кораблик, с которого Тит Титович сходил только по праздникам или в магазин, когда некого было послать, был в моих фантазиях как бы телом того самого кита, внутри которого сидел капитан, словно душа грешная.

На самом деле, Тит Титыч был человеком добрым и безобидным. Правда, после того, как супруга его утонула, оставив вдовцу малолетнего ребенка, пил непомерно и матерился, но для морского обычая эти два признака плохими не считались. Всякий раз, когда к отцу на борт шла Титовна, вслед большой и добродушной девушке кто-нибудь из местных удальцов кричал: «Эй, на палубе! Приготовьтесь к перегрузу!» Тем самым намекая на то, что под тяжестью Титовны, суденышко может на дно уйти.

Сама Титовна только рукой отмашку давала, мол, мели Емеля. А вот папаша ее всякий раз огорченно пенял дочке, загружая богатырскую корзину рыбой: «Что ты себе позволяешь, Нина?! Почему не пресекаешь насмешки над собой. С таким поведением ты еще не скоро в замуж выскочишь…» Титовна беззаботно улыбалась и с той же отмашкой в сторону пересмешников, говорила: «То они, папашка, от своего бессилия маются! Куда им со мной — такою — тягаться…» Он, и в самом деле, был папашкой — маломерком: ни росту, ни живого весу, кожа да кости, хотя жилистый и голосом зычен. Его уважали и побаивались за недюжинную силу, которую вместе с характером унаследовали дочь. Пудовую корзину она, не моргнув, несла на себе все пять километров без передыху в райцентр, на продажу.

Нередко там знакомилась с каким-либо поселковым парнем. Приводила его в свой маленький домик над морем, пытаясь, несмотря на столь весомое препятствие, создать семью. Но очередной хахаль вскоре исчезал, как и появлялся. Что Титовна с подкупающей простотой комментировала: «Не выдюжил! Слабаком оказался! Ну и скатертью дорога!»

Тит потому не жил в домике, что не хотел мешать дочке личную жизнь обустраивать. Даже на праздники сразу же после демонстрации шел на сейнер, где закатывал пир на весь мир. И где мы, детвора, которую он любил и привечал, были не только участниками рыбовладельческого (его словцо!) застолья, но и служили у Тита на посылках: бегали в магазин за хлебом и водкой… Остальное у него всегда было свое: уха и во всех других видах рыба. Многие из нас выросли буквально у него на глазах. И с годами стали членами его рыболовецкой бригады.

Тит пил много. Но никогда не падал, не заговаривался и ничего не забывал. Любил спеть под балалайку. Его былинный голос тогда разносился по всему побережью, вода ведь лучшая в мире мембрана, учил нас Тит. И я представлял себе море мембраной в огромной телефонной трубке, через которую Тит переговаривается с начальством, когда заказывает погоду для выхода в море.

Рыбаком он был славным. Планы всегда перевыполнял. Его бригада считалась лучшей в бассейне. Сам он имел трудовые ордена и даже получил путевку на ВДНХ, куда не поехал, потому что не смог бы и на неделю поменять привычный образ жизни. Но для начальства сказался больным грыжей, мол, обострилась от морской работы. «Тяжелое поднял!» Зато вместо отца поехала Титовна. Там она в очередной раз познакомилась и по возвращении заявила с небывалой уверенностью: «Будем свадьбу делать!» Сказала и как в воду плюхнулась. Через какое-то время приехал жених. Парень очень похожий на Тита — невысокий, худощавый, нерусский. Неделю они с Титом неразрывно пели на открытой палубе МЧСа. Входили даже на рейд, но и оттуда доносила мембрана моря их мощный, дуэт: «Как провожают пароходы, совсем не так, как поезда…» Были и другие песни «Вечер на рейде», «Севастопольский вальс».

Потом гуляла вся деревня: «На свадьбу рыбаки надели со страшным скрипом башмаки…» — так переиначили известную песенку тесть и зять. Кроме балалайки было три баяна. Хороший получился ансамбль. Хотя балалайка за ненадобностью так и промолчала на вешалке в сенцах.

Молодые быстро собрались и уехали в Севастополь, где бывший мичман Лариониди возглавлял строительную бригаду Коммунистического труда — победительницу соревнования среди городов-героев.

Лариониди этот был из балаклавских греков, которых писатель Куприн отобразил в своей повести «Листригоны». Человек он был решительный. Придя из плавания, он застал жену с незнакомым мужчиной. Любовника выбросил (буквально!) из квартиры с переломами. Жене поставил фингал. Пострадавшие подали в суд. Лириониди тут же исключили из рядов комсомола и уволили с флота. Пришлось все начинать, (как любил он повторять) с нуля. Пошел на стройку, со временем возглавил бригаду, добился высоких показателей, за что и был принят в партию…

 

Вскоре с нуля пришлось начинать и всем нам без исключения. Кто бы мог подумать, какая последует цепная реакция, вслед за большим распадом. Самым ощутимым для всех стал распад моря. В нем (общедоступном всегда) тоже появилась граница. Она была незримой, ведь контрольно-следовую полосу по воде не проложишь, хоть паши ты ее круглосуточно.

А вместо колхозов отловом занялись частные предприятия. Заходили (нелегально) и россияне.

Те же из нас, кто испокон века занимался этим промыслом, буквально жил рыбой, то есть зарабатывал на ней, питался ею, не могли себе представить и на минутку, что когда-нибудь мы этого источника существования лишимся, более того, окажемся вне закона. Все суда быстро прибирались к рукам, приватизировались… Выходить в море стало не на чем и запрещено. На что побережные жители ответили соответственно. Они стали это делать каждый сам по себе. И вскоре снискали славу злостных браконьеров.

На МЧС Тита никто не претендовал, потому что старое это суденышко имело очень уж непрезентабельный вид.

Капитан приватизировал его за символические деньги. И вместе с зятем и еще двумя-тремя рыбаками наладил таким образом, что вскоре на Азове сейнер «Нина» стал самым скоростным (оборудованием, в том числе, и самым новейшим навигационным, помогли старые друзья со спасательного судна, где служил Лариониди!).

Став рыбинспектором, Лариониди, быстро навел порядок на море и на берегу. А потомственные рыбаки вернулись к своему рыбовладельческому делу. Истинные браконьеры всеми путями искали подходы к принципиальному греку, пытаясь и так, и этак добиться от него поблажек. Говорили, что с Лариониди иногда кое-кому из краснодарских удавалось договориться. Но нам до этих слухов никакого дела не было. Мы были довольны тем, что грек смог вернуть нам наше море и нашу рыбу. А за рыбу гроши…

 

Когда на траверзе мыса Айя затерло льдами российский танкер, полный соляры, все близлежащее население было мобилизовано спасать положение. Чтобы опасное для экологии вещество не попало в море, решено было откачивать горючее в разные подвижные емкости. Для чего использовали маломерный флот, в том числе и яхту «Нина». Соляру заливали в бочки и отвозили на берег. Пока дорогу к танкеру пробивал ледокол, работали без проблем. Пошли домой (Тит погоду заказал!), когда Небо дало оттепель, а южный ветер отогнал лед к Таганрогу. Но ненадолго. Если бы не дизель, вдруг заглохший, успели бы. Ввиду своего берега застряли. Мотор починили, а лед не пустил к причалу. Команда торосами пошла по хатам. А капитан, как всегда, не стал бросать свое судно. Отправил зятя за водкой, принялся обед готовить… С берега (расстояние до полукилометра) хорошо был виден силуэт яхты с фонтаном дыма над трубой. Спустя некоторое время картинку смазал недолгий снегопад. Лариониди, как только прояснело, поспешил на судно.

Но тут же вернулся в полной растерянности. Тита на кораблике не было. На камбузе — накрытый стол, в самоваре плескался крутой кипяток, но того, кто все это приготовил, как волной смыло.

Искали трое суток всем селом. Никаких следов по всему закованному в лед заливу до самой Косы так и не нашли.

Загадочное это событие обошло местные и даже зарубежные СМИ. Было начато уголовное дело, в котором главным подозреваемым оказался Лариониди. Но тут же следствие было прекращено за отсутствием мотивов преступления и полного алиби Лариониди, который ушел на берег вместе с командой, и в компании с теми же рыбаками, грелся водочкой тут же возле продмага, пережидая снегопад.

Прошло немало времени. Титовна, унаследовав отцовскую собственность, все эти годы ходила в море, не пропуская ни одной путины. Хорошо зарабатывала. Вскоре рядом с отцовским домиком на берегу Азова появился трехэтажный особняк. Завистливые односельчане сплетничали, мол, эти хоромы Титовна построила на взятки, которые рыбинспектор Лариониди брал с краснодарских браконьеров, пойманных на горячем.

Однажды на месте саманной хатки, в которой выросла Титовна, появился сейнер. Весь целиком. Большими кранами его погрузили на платформу и установили на железобетонном фундаменте.

За состоянием судна смотрят близнецы, которых Титовна родила сразу после исчезновения папашки. Яхта до сих пор в рабочем состоянии. Иногда внуки бригадира даже дизель запускают. В ней тепло и даже ночевать можно.

Иногда за хорошие деньги в ней поселяются курортники и туристы. Но свои спать на суденышке не рискуют. Капитана боятся.

В слухи эти мало кто верит. Но тем, кому интересно, Титовна объясняет: «Папашка, ушел не из жизни, а в иное измерение. Там все такое же, как и здесь. Деревня, море… Только условия жизни другие. Благоприятные… Мамка его туда переманила. Так что они там на пару…»

«Откуда ж такие сведения?» — спрашивает какой-нибудь скептик. И всем недоверчивым Титовна всегда отвечает одинаково: «У меня с папашкой связь… как по радиотелефону. Звонит всегда он. С этой стороны рация не работает…» При этом Титовна улыбается и по обыкновению делает отмашку рукой.

Красивая Титовна дама. Уклюжая, фигуристая…

19.01.13

Золотой богомолПоследнее словоПапочкаСны БахчипарижаДве минуты — Ни голод, ни холод. Невесть. Титовна — Самая первая
Франк-Иосиф Лола (Бои без правил)Прости, Петрарка!Кибела и ЛевЛюди твояИстория моей Розы

Повести и романы — Рассказы — МиниатюрыСтатьи, очерки ЧеловейникДраматургия

Об авторе. Содержание раздела. Новые стихи

Путешествие в европейскую сказку отдых в греции цена турагентство на нашем сайте.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com