ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Марина МАТВЕЕВА
(о ней)


Марина Матвеева. Стихи. Аудиозаписи

Лика СЛАДКОВСКАЯ

ЕСТЬ У БЕЗГРАНИЧНОСТИ НАЧАЛО, НЕТ У БЕЗГРАНИЧНОСТИ КОНЦА.

 

Марина Матвеева «Эго-Истина», «ТРАНС[крым]ЦИЯ» — рецензия.

 

Любая странность этого мира, несколько колеблющая «незыблемую» действительность, упрямо не замечаемая усреднёнными реалистами, поставленная на конвейер деградации скептиками и циниками, и — являющая чудо благодаря мечтателям — начинается с провозглашения банальной истины. Возьмём, к примеру, лозунг: «Всё, что не проза, то поэзия». Проблемы всех истин в том, что их во что бы то ни стало желают доказать. Для случайно попавших в поле действия истины она становится прямо-таки математическим объектом, и совсем даже не параллельными прямыми, множествами «а» и прочими иллюзорными китами, на которых возлежит царица наук.

Стоит ли доказывать фиолетовость верблюда и непрозаичность поэзии? Поэтичный борщ и фитнес, поэзия постельного белья, бюстгальтеров, снежинок на холодильнике... Встаёт вопрос о начале безграничности — и в наше повествование закрадывается на лапах абсурда оксюморон. Есть у безграничности начало, нет у безграничности конца.

В начале поэзии была Женщина. Поскольку нашим спонсором является личное мнение, а не феминизм, как кто-то мог бы помыслить, мы не ставим среди задач борьбу против мужского гнёта и за самореализацию, согласно набору хромосом. Мы лишь ищем путь становления поэзии или историю возникновения Марины Матвеевой как сторонника оксюморонности бытия. Вряд ли кто-то воспротивится константе, что женщина существует в строках прозы — что и заставляет её порождать поэзию в её завуалированных ипостасях, и тогда слово расцветает на подоконнике, прокладывает путь к сердцу мужчины знаменитым маневровым путём, закрадывается в бисер, пяльцы, ложится на ногти и прочие природные поверхности, служащие мольбертом и блокнотом одновременно.

Некоторые женщины выбирают ещё более нелёгкий путь и становятся поэтессами —используют слово по прямому назначению, не ища его в опредмеченной немоте, что одновременно становится декларацией поэзии, которая по умолчанию зовется женской (субстантивированный эвфемизм к префиксу «недо»). Они пишут и на всякий случай зовут себя поэтами (первое склонение имён существительных, нулевая флексия — или зануление половой принадлежности). Их поэзия не имеет права на автономность и элитарность, на интеллект и традиции Бродского, она может быть лишь продолжением внешних показателей или же изъявительным наклонением внутренней оригинальности, что вызывает у масс — в силу нестандартности формы выражения поэтического женским голосом — стремление обнаружить подвох, обвинить женщину в душевном гермафродитизме. Собственно, потому из поэтесс у нас Цветаева, Ахматова и Ахмадулина. Прежде всего лесбиянки, плохие дочери, синонимичные матери, подозрительные личности, и вообще, женщина «должна яйца нести» (тьфу!) детей рожать.

Появление Марины Матвеевой как мастерицы не только борщей, но и слов. Поэтессы, которая, соответственно хромосомам (дабы не становиться вопросительным знаком в головах знатоков гендерной социологии) должна, раз уж, впоследствии неосмотрительного введения всеобщего образования, научилась выводить ручкой узнаваемые кодифицированные знаки, — обязательно живописать ЕГО рубашку, небритость, самцовость... Заставляет ввести в теорему поэзии вторую неизвестную.

 

Бог — это потолок

комнаты надо мной.

Если мне нужен Бог,

стану его стеной.

Лягу я на кровать

комнаты без окон.

Не на кого плевать —

я не люблю икон.

Плюнешь на потолок —

инда себе на лик,

ай да себе на лоб,

токмо себе и крик.

Как откричит, поймешь,

как бесполезен он.

Бог — это пото-ложь

комнаты без окон.

Хоть привались к стене,

хоть на полу отвой —

разницы, жено, нет —

дом. Потолок. Он твой

щит от земных потерь,

кокон земных забот.

Он говорит: «Я дверь,

люк и подземный ход —

лишь проруби! Давно

нет топора — грызи.

В комнате есть окно,

просто оно в грязи.

Мой! И увидишь свет,

Драй! И услышишь слог.

Глаз отвечает: «Нет.

Вижу: ты — потолок».

 

Не любить людей положено Бродскому, ему же полагается размышлять о Боге и прочих умных вещах, тогда как для женщины интеллект — это крест, уродливый шрам. Если случилось, пусть имитирует женственность глазами потребителей поэтичного. Марина Матвеева и это сумела. В связи с чем возник проект «Переведи меня через себя», где она к своим оригинальным произведением прилагает автопереводы — нечто вроде игрового элемента в поиске согласия с публикой, которая смотрит на склонение имён собственных и не смотрит в словарь, желает читать о себе на родном языке и не желает читать вовсе. Так, поэзия переживает очередную трансформацию в поиске сенсорного органа.

 

Оригинал

 

* * *

Ты помнишь эту молнию над городом?

Смотрели мы с седьмого этажа,

из той квартиры, где, зарывшись в бороду

Всевышнего, мы спали — два мыша

в норе без выхода. И смели требовать

у стен, зажатых в цепонькой горсти,

чтобы щетинки закрывали небо нам,

и мы его не видели почти.

 

...А первую дождинку, слишком нежную

для авторского зноя этих дней,

вонзившуюся четко, строго между на...

Между народами в большой войне.

Увидели друг друга — галлы с бриттами, —

и любопытство вырвалось из рук:

как не познать нам Саваофа бритого,

а может, скошенного, будто луг?

 

...А первый гром, который не встревожил и

не бросил в мозг стихийный недосмысл,

где выпадали волосинки Божии

под лапами пассионарных крыс,

и вдруг — последняя... Ох и «кумеден» стал

растерянный, курино-мокрый ты,

когда почувствовал, что больше негде нам

запрятаться от бездной высоты...

 

Попробуй не дрожать всем телом, если нет

балкона и седьмого этажа,

устойчивого в самом центре треснутой

катящейся тарелки. ...Чуть дрожа

(ты помнишь: это было? или не было?

удерживать ли в сердце? отпустить?),

твои ресницы закрывали небо мне,

и я его не видела почти...

 

Перевод

 

* * *

Я поссорилась с бойфрендом

На высоком этаже,

Где мы с ним неделю спали —

В смысле, в том числе, прямом.

 

Тут гроза пришла внезапно,

С нею — метеопсихоз.

Мы друг другу дали в песню

И навеки разошлись.

 

Вот какой у этой хрени

Был Великий Тайный Смысл?

Пробуем сравнить проблему,

Ну, с Троянскою войной.

 

Или с варваров набегом,

Аль с Везувием каким.

Для чего я тут поэтом

Стала, спрашиваю вас?

 

Непременно впишем Бога,

Виноватого во всём.

Это мой любимый пунктик,

Обязательный в стихах.

 

А бойфренд-то был прикольный.

Как же тут не пострадать?

И вообще, неделю дрыхнуть —

Это, знаете ли, кайф.

 

Но опять работать надо.

Во вселенский пападос!

Не дает злодейка-карма

Людям вечно кайфовать.

 

И, наконец, вводим третью неизвестную переменную, что в данном уравнении заставляет обратиться к аксиоме как спасению и открывает дверь в новую науку: «Поэтика личности».

Оказывается, чтобы выжить, поэзии приходится обращаться к законам Дарвина. В целях эволюции она трансформируется, уподобляется прозаическому, надсмехаясь над десятым съездом логиков в ежедневном чемпионате по решению теоремы Экзистанса, где дано: «Всё, что не проза, — поэзия».

Условие: женщине писать стихи можно, только осторожно. Обращаться к личному косметологу.

Эпическое начало в поэзии порождает проэзию — кентавра на литературном пастбище (то есть, побоище... извините, поприще).

 

Вновь по улицам города возят мессу

поклонения богу неандертальцев.

Я намедни сказала сему процессу:

«Вот глаза мои, но не увидишь пальцев», —

и ошиблась. Не пальцы ли бьют по клаве,

вышивая оттенки для скепт-узора

социолога, плавающего в лаве,

будто рыбка в аквариуме — не в море,

где прекрасная юная менеджрица

привселюдно вершит ритуал закланья

женский сущности, сердца... Потеют лица,

и у почек несвойственные желанья,

и у печени в самом ее пределе

пролупляется гордость так малосольно...

У дороги, роскошный, как бомж при деле,

серебристый от пыли, растет подсолнух.

Он кивает ей: «Дева, менеджируешь...

Вот и я тут — питаюсь, а не пытаюсь.

Кто нам доктор, что сити — не сито — сбруя,

пылевая, ворсистая, золотая...

Кто нам Папа и все его кардиналы,

кто нам Мама, пречистый ее подгузник,

что кому-то премногого стало мало,

что кому-то и лебеди — только гуси.

Кто нам Бог, что сегодня ты устыдилась,

как вины: ты — какая-то не такая...

Не рыдаешь без сумки из крокодила...

А всего лишь гердыня — и ищет кая.

Он придет, пропылённый, как я, бродяга.

Он придет — и утащит. Туда, где надо...»

Лето. Менеджаровня. Пустая фляга.

Нечем даже полить тебя, цвет без сада.

Нечем было б утешиться, кроме вер, — да

нечем даже развеситься, обтекая...

Вновь на улице города злая Герда

раздает нам визитки... «Какого Кая?»

 

Неразрешимая теорема должна застыть аксиомой, изобразив, что, мол, так и должно быть. Так рождаются рецензии и биографии, что, в свою очередь, зачинают толки, изумления, возмущения и искушения.

Во избежание биографии, желаем вскрыть одну переменную, обязательную при РАЗрешении равенства поэтичного — ТАЛАНТ. Поставить прозу в ситуацию абсурда, заставить её прислуживать, поместить в клеть рифм, расцветить неологизмами, приодеть в метафоры, не замаскировать, а качественно преобразовать, соорудив на голове жизни прическу в стиле «сонет», «поэма», «октет», «Бродский», «Маяковский»(?), «Цветаева». Имя сему явлению — Марина Матвеева. И... у неё нет стиля, который «в стиле», у неё есть дар — творить поэзию, у неё есть стилет — слово, у неё призвание — уничтожать прозу.

 

Слово — это маленькая жизнь.

Приглядись: она тебе мала.

Дай пришью оборку, не вертись,

не раскидывай свои крыла.

Если сильно хочешь улететь,

то к земле притянут словеса.

Слово — это маленькая плеть,

выплетаемая за глаза.

Половцы — они народ шальной,

чумовой, хотя и не зело.

Слово изреченное есть Ной,

выпущенный Богом под залог.

Лодка, в коей лошадь (и не то...) —

только паззлы для его игры.

Слово — для тебя оно ничто,

а для рыбы было бы — прорыв!

Может, только если в Рождество

у Китайской коляднешь стены,

ты поймешь, что слово — это «ввод»

на клавиатуре Сатаны.

Я тебя запомню навсегда

с расточками в буйном парике.

Слово — лодка? Нет, оно вода.

Сколько лодок во моей реке

кануло... А сколько унеслось

в неизведанные миражи...

Слово изреченное есть лось.

А неизреченное — зажим

времени на плавнике леща,

выпущенного ученым в пруд.

Слово — это маленькое сча...

с! И догонят, и еще дадут

половцы... Да хватит уж о них!

Печенеги — тоже ого-го!

Слово изреченное есть миг

между ничего и ничего.

...Нем о той, что мучит немотой,

тише, Ной, убитый тишиной.

Слово — это маленькое то,

что большое людям не дано.

Стихи Марины Матвеевой

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com