ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Анна МАРКИНА


Фото Регина Соболева

Анна МАРКИНА родилась в 1989 г. Поэт. Окончила Литературный институт им. Горького, семинар детской литературы А.П. Торопцева. Публикации – в «Дружбе Народов», «Зинзивере», «Новой Юности», «Авроре», «Слове/Word», «Кольце А», «Московском вестнике», журнале «Плавучий мост» и других. Финалист Илья-премии 2008, призёр Чемпионата Балтии по русской поэзии (2014 г, 2015 г), лауреат конкурса им. Бродского (2014 г), шорт-листер премии «Нонконформизм» (2015 г), гран-при фестиваля «Провинция у моря» (2015 г.). Проживает в Москве.

Лауреат Международного литературного конкурса «5-й открытый Чемпионат Балтии по русской поэзии — 2016».

 

ПЕРВАЯ КНИГА

 

 

 

«Чтобы ко мне подобраться всерьез, нужны годы и годы»

Анна Маркина

Анна, поздравляю! Многие лета!

Может быть, у меня и нет в запасе этих лет, «чтобы подобраться к Вам

всерьез», но то, что удалось до сих пор прочесть,

уже убеждает в Вашем особенном Даре!

Марина Протасевич, 17.09.2016

 

Анна МАРКИНА

 

* * *

Год тянула себя, как хромающая кобыла,

у которой из теплых ног убывает лето.

Посещала тусовки (не очень-то их любила,

просто слабость имею к фуршеточным тарталеткам).

 

В ледяном дворце, в груди, просыпались пчелы.

Я дышала под небом, словно глухое поле.

Надо было действовать: я отрастила челку,

получила права, кредит, обновила полис.

 

Все ждала, что скажет кто-то: живи – вот вектор,

ты туда живи, где полощется свет усталый.

Я пыталась жить с умирающим человеком,

но над ним так болело, что лампочки отцветали.

 

Я пыталась пробить этот бред, эту тишь словами,

И, конечно, всюду обнаруживался придурок,

изрекавший: на ваших буковках щей не сварим,

заключавший: у нас итак завались культуры.

 

Я ходила по этой стране, как перина взбитой

сапогами, стадами, страданием и дождями,

И, казалось, тело двигалась по орбите

между госинстанций, окруженных очередями.

 

Повторялось все: как обычно, светло и пышно

тяжелели снега за окнами в эту зиму.

Мне хотелось остаться, остаться хотя бы вспышкой,

а не просто окном, из которого свет изымут.

 

Не спасали слова, портвейн, не спасал Навальный.

Как остаться не знали, бились в кирпичных клетках,

мы читали стихи с друзьями в кафе подвальных,

где меню обещали лучшие тарталетки.

 

 

* * *

 

И вдруг у плиты непривычно

расплачешься — слезный прибой —

над незагоревшейся спичкой,

имея в виду — над собой,

над чем-то неисповедимым.

 

Отправишься сделать глоток

фабричного едкого дыма,

забившего юго-восток.

Нырнешь под навес ресторана,

где приторной музыки пунш

тапер проливает на раны

за столики загнанных душ,

и дождь наступает на стекла

под парусом алых портьер

с решительностью Фемистокла,

ведущего двести триер.

Обмеришь крылечко по-свойски,

пока, оставляя следы,

повсюду бесчинствует войско,

весеннее войско воды.

 

Вернешься, потянешь усталость

в кровать на окраине, где

визгливо играют составы

на нервах глухой ржд.

 

И свет уже ходит по краю

намокнувших крыш. И видней,

что лучшее не за горами,

 

но тонкая спичка сгорает,

и ты догораешь за ней.

 

 

* * *

 

Все высохло. Прозрачная роса.

Казалось бы. Но желтый гул акаций...

оглянешься и хочется остаться,

вцепиться, удержаться, записать,

чтоб не было так муторно, так страшно.

Там мама только вышла в день вчерашний

за булочками или чабрецом.

Варенье опрокинув на коленки,

я уплетаю солнечные гренки,

а мама рядом ссорится с отцом.

Потом уходит. Ты насколько? На день?

Не исчезай, не отпускай, не надо...

Давай, чтоб вышел месяц, дилли-дон,

черники алюминиевый бидон,

нельзя ходить за дом и за ограду,

там борщевик, не взрослая пока,

хранить в коробке майского жука,

старательно подписывать конверты,

и в речку палочки бросать с моста,

чтоб больше никогда не вырастать

до метр семьдесят, до зрелости, до смерти.

А зеркало таращится с трюмо

в молчание, пронзенное лучами,

глядишь и ничего не замечаешь,

ни мамы, возвратившейся домой,

ни как пылинки в воздухе качались.

 

 

* * *

 

Я жила в каморке. Тополя шелестели сладко.

А в каморке не было пола и некуда было сесть.

И в виду отсутствия мест для любой посадки

всем гостям приходилось в воздухе повисеть.

 

Приходил отец, летал и рыдал обильно,

жарил рыбу и сверху слезами, слезами капал...

Извинялся, — мол, не очень тебя любил, но...

но зато, как ловко пожарил карпа!

 

Приходила мать. Кто поймет ее, кто поймет?

Проходяща мать, как дождь за твоим окном.

Говорит, улетаю к солнцу я собирать там мёд,

говорит, что солнце красиво опылено.

 

Забегал дружбан, перепачкан, смешон, сутул,

загребал в воздушных волнах руками пьяными,

щелкал семечки, убеждал прикупить хоть стул,

мол, итак полжизни в пролетающем состоянии.

 

Я пошла в Икею, выбрала табурет,

отдала всего четыреста пятьдесят рублей,

прихожу, смотрю, а друга уже и нет,

прихожу, смотрю — ни мамы, ни папы нет,

только пух набежал с уличных тополей

 

 

ВРАГИ

 

Вот тени легли на паспорт,

и холод прошёл с косой,

меня прибрало государство

и объявило псом,

 

бойцовой большой собакой,

кричало: враги, враги,

напрашиваются на драку,

не лыком мы шиты тоже,

беги, верный пёс, беги,

врагов нужно уничтожить.

 

а я пожимаю плечиком:

я был себе человечком,

я есть себе человечек,

хожу, покупаю кетчуп,

живу без затей... покато,

ношу своё тело как-то,

мощусь у окна в трамвае

в морозы и в безбилетье

и иногда забываю

смывать за собой в туалете.

 

Нужны мне тепло и кальций,

похлёбка моя горчит,

а мне говорят: оскалься,

а мне говорят: рычи!

 

забудь про свои трамваи,

масштабы беды почуй.

И иногда побивают

для очищенья чувств.

Стоят надо мной советчики.

А я им: я человечек,

я всё-таки человечек...

Лежу на одной из коек,

но мне уже думать плохо.

Ведь если ли я человечек,

то почему беспокоить

меня начинают блохи?

 

Вот солнце со взглядом лампы.

И жизнь, и зима строга.

Я просто встаю на лапы

и в поле ищу врага.

 

 

* * *

 

На грязюку рассыпался порошок.

Ты стоишь в зиме и стоишь некрепко,

будто пнули домашние табуретку

в тот момент, когда ты читал стишок.

 

Подведет ли к выходу-входу речь?

Подведет ли, поскольку бывает лжива?

Раньше шел в тебе миллион снежинок,

но его ни выдержать, ни сберечь.

 

Лебедь жил в тебе, оказалось — грач,

рак попался вместо волшебной щуки.

А зима приходит тебя прощупать,

но с диагнозом медлит, как юный врач.

 

Она мечется век от жильца к жильцу,

и мелькает халат ее между нами,

и ты видишь, что делать с тобой не знает,

по ее встревоженному лицу.

 1    2    3    4    5    6    7    8    9

Альманах 1-08. «Смотрите кто пришел-3». Е-книга в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,7 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Берем тут Москва сантехника а вы где покупаете?

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com