ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Ольга КРАУЗЕ


Об авторе. Аудиозаписи

В ОДНОМ ПОСЕЛКЕ ПОД ПИТЕРОМ

 

По дороге от станции к нашему поселку проходишь мимо погоста. Старые люди говорят, что кладбище — это лицо общества. Старые люди знают что говорят. Фотографии на крестах и обелисках, надгробные надписи, состояние могил откроют вам всю правду про нас. Ведь могила — неизбежный итог человеческой жизни. Итог показался бы гораздо плачевнее, если б не живые люди, работники нашего кладбища, которые стараются оставить об ушедших в мир иной хорошее впечатление. Они, как и мы, жители этого поселка. Им, как и нам, предстоит однажды лечь на здешнем погосте. Но они, как и мы, еще пока живы. И все здесь живут как могут, а могут по-разному.

 

 

ТАТАРСКОЕ ИГО

 

Хороших девушек много, выбирай до бесконечности, а жениться все равно только на одной придется. Можно, конечно, и не жениться, однако солидного человека это не красит. Вася не дурак, его любая не окрутит, а женится он потому, что надо быть круглым идиотом, чтобы упустить такую невесту, как Сонечка Дегтярева из бухгалтерии художественно-производственных мастерских поселкового кладбища, где он числился резчиком по камню. Причем, числился Вася на хорошем счету, на доске почета висел, премии регулярно получал, даже из Питера у него памятники заказывали. При таком раскладе, если долго не жениться, так из умельца-мастера в горького пропойцу превратиться легко. И Вася две недели таскал Сонечке цветочки с шоколадками, а под конец привел ее в станционный буфет и сделал предложение.

Сонечка долго не кочевряжилась. Где еще в их захолустье лучшего жениха-то сыскать?

Сходили в местный ЗАГС, подали заявление, назначили день свадьбы. В церкви при кладбище со своим попом договорились, чтобы за день до их венчания никаких отпеваний покойников не было, и стали готовиться к свадьбе.

Все верно, все правильно. А за день до свадьбы положено человеку мальчишник отгулять с еще неженатыми дружками. Мальчишник так мальчишник, собрались-затарились и пошли: Вася с Артемкой-кузнецом, Сашка Жукаев из камнетесов и Ахмедка-землекоп. Вася Ахмедку не любил. Маленький, суетливый, глазки бегают... Он его татарским игом называл. Но Артемка сказал, что не брать Ахмедку не по-товарищески. Уж такая это порода кузнецкая, сильно добрая.

И пошли они на тот край кладбища, где речка. Ночи летом белые, гуляй — не хочу, опять же, освежиться в речке после выпивки самое то. Развели костерок, открыли бутылочку. А Сашка Жукаев, душа осетинская, просто так ему, видите ли, не пьется, давай поляну накрывать, палочки стругать, шашлыки готовить, помидорки резать, петрушку с укропом и зеленым лучком по пластиковым тарелочкам раскладывать. И так, пока Сашка там суетился, ребята одну бутылочку приговорили, следующую откупорили. Когда же Сашкины шашлыки были готовы, хлопцы купаться пошли. После купания Ахмедка домой засобирался, да и черт с ним, знамо дело, свининкой побрезговал. А ребята мальчишник продолжили. Долго сидели, душевно, обстоятельно. Сашка все тосты произносил кавказские, потом хором «Из-за острова за стрежень» спели и про «Курьерский Воркута-Ленинград». Под утро устали и засобирались по домам. Опять же в ЗАГСЕ надо быть к десяти утра. Искупались в речке, напоследок, оделись, обулись... Только Вася никак в правую туфлю влезть не может. Глядь, а то и не его туфля. Ахмедка, басурманин проклятый, иго татарское, в правой Васиной туфле ушел, падла!

А живет этот Ахмедка, аж на другом конце поселка в бараке для погорельцев. И пришлось Васе, как Майе Плисецкой, через весь поселок на одной ноге скакать до того барака, да под всенощным градусом, так и угробиться недолго. Угробиться не угробился. А в ментовку загремел. Проносили мимо черти патрульную машину, видят служивые, как скачет с матюгами на одной ноге, спотыкаясь, кладбищенский камнерез Вася. Подъехали ближе, а от Васи выхлоп такой, что чиркни спичку он и взорвется. Ну, думают, белая горячка человека одолела. Скрутили и в вытрезвиловку отвезли. А вытрезвиловка-то одна на весь район, непосредственно в райцентре, а это отсюда ого-го, как далеко. И накрылась Васина свадьба медным тазом.

Ахмедку убить мало, да он, гад, все от Васи бегал, воистину татарское иго. А на Сонечке потом кузнец Артемка женился. Как женился, так через месяц в страшный запой ушел, вплоть до увольнения по статье. Уж такая эта Сонечка стерва оказалась.

Вот Вася теперь и думает, может Ахмедка-то его от погибели спас. А еще он думает, что был бы тогда потрезвее, дошел бы босым до дому, переобулся бы, ну, хоть в зимние ботинки, чай под брюками не видать, и женился бы на змее подколодной. Стало быть водка и татарское иго русскому человеку во его же спасение посланы.

 

 

ШИНОМОНТАЖКА

 

За кладбищем лежит скоростная трасса, по которой круглые сутки грохочут самосвалы и грузовые фуры. Трасса эта тянется от Питера, через Красное Село, Гатчину, Лугу, Невель, Чернигов аж до самого Киева. Возле трассы наш поселковый лабаз, а дальше, в сторону Питера, бензоколонка, а при ней автомойка и шиномонтажка. На самом деле там не только автомойка и шиномонтажка. Там такая автомастерская, в которой тебе машину могут разобрать и заново собрать, но хозяин человек скромный, ему лишние буквы на вывеске ни к чему. От них много хлопот от налоговой и прочих инспекций, до местной милиции, крышующей его бизнес. Трудятся там всего три человека: хозяин, Хачик Суренович Оганесян, и два его работника, Прошка Слухач, да Кирюха Островитянин. Должности между ними не распределены, каждый взаимозаменяем, но для Хачика Суреновича оба незаменимы. Вот взять хотя бы Прошку.

 

 

СЛУХАЧ

 

Емy полтинник скоро будет, а он для всех так Прошкой и остался. И все потому, что человек несемейный и запойный. Жена сбежала давно и детей вырастила сама, без мужа. Без мужа, но за мужнин счет. Такую подробность знал только Хачик Суренович. Даже Прошка не догадывался, что хозяин платит ему половину заработка, а другую половину отправляет его жене почтовым переводом. Прошке-то сколько ни заплати, он столько и пропьет, а так выходит, что не совсем уж он поганый отец. В запой Прошка впадает регулярно раз в квартал. В этом состоянии он тихий. Пьет, пока не свалится, проспится и снова пьет и так неделю, не больше. Когда у Прошки запой, Хачик Суренович его никуда не отпускает и за водкой в магазин сам бегает. Раз уж человек этим недугом страдает, так пусть пьет качественный продукт, а не всякую гадость. Прошка же во время обострения своего недуга, валяется в вагончике-бытовке, за автомойкой. Человек он некурящий, потому вреда от него никакого, а польза очень даже может быть. Пригонит кто-нибудь непонятную машину. Если ни Островитянин, ни сам Хачик Суренович не могут выяснить что с этим авто, зовут Прошку трезвого, или волокут его в дупель пьяного. Прошка послушает, как движок тарахтит и скажет в чем причина. И этот диагноз будет самым верным. Вот такой чудесный талант дал ему Господь. А Господь ничего даром не дает. Это ему за пьяные страдания. А Прошке много ли надо? На работе его ценят и понимают, а значит он не совсем пропащий человек.

 

 

ОСТРОВИТЯНИН

 

Кирюха появился в придорожной шиномонтажке недавно. Юркий такой паренек. На подмогу хозяину стал незаменимым одномоментно. Тот уже и представления не имел, как же раньше-то без него. Парнишка от работы не бегал. Ему, что машину помыть, что колеса поменять, что вмятину отрихтовать, что с мотором разобраться. И на все похвалы в его сторону со вздохом отвечал: «Это что! Вот у нас на острове...» И при любом споре или просто разговоре всегда вставлял: «А вот у нас на острове...» На что часто получал тоже весьма стандартный ответ: «Вот и катился бы ты на свой остров!». Его так Островитянином и прозвали. Жил Островитянин в каптерке там же, при шиномонтажке, исполняя заодно и должность охранника. Более подробно про него прознать было невозможно, поскольку он вообще не пил, даже в праздники. А ему и не наливали. Зачем зря добро переводить, раз человек не просит. Но вот как-то приехала его мамаша, сыночка навестить, так наши бабы к ней в лабазе и подкатили. И все выяснили.

Оказалось, что Островитянин тот еще фрукт. С родного острова его выжили за черный глаз и несомненную связь с нечистой силой. А дело было так:

Вернулся он домой после техникума и подрядили его обслуживать паромную переправу с острова на большую землю и обратно. Там как раз новое оборудование поступило, взамен пришедшему в негодность старому. Вот он прямо сходу свою песню и запел: «Вам барахло втюхали, эти железяки вообще для нашего парома непригодны. Старое немецкое, трофейное, хоть и старое, а его если починить, то оно еще лет сорок работать будет. Давайте старое починим, а на новое надо рекламацию писать и обратно возвращать...». Ну, там на него цыкнули и велели работать, а не рассуждать. Отправили старье в металлолом, прилепили новье, подключили. Лампочки-стрелочки с надписями там всякими засветились — красота, завтра можно и отчаливать. А молодой специалист соловьем заливается: «Вот, смотрите! Здесь английскими буквами светится: АВАРИЙНАЯ СИТУАЦИЯ, отчаливать никак нельзя!» Тут уж сам начальник переправы вмешался. Иди, говорит, отседова! Чтобы я духу твоего здесь не видел! Нам такие спецы и даром не нать! Короче, в приказном порядке уволили без всяких отработок и выходного пособия. На следующее утро, под бравое «Врагу не сдается наш гордый Варяг», паром затонул, отчалив от берега на триста метров. Тут, конечно, все вспомнили молодого специалиста, который не иначе как черной магией владеет и мстит начальству и всему трудовому коллективу за свое увольнение. Дальнейший ход событий развернулся так, что бежал наш парень с острова в чем был, на дырявой плоскодонке и в мокрых штанах — то ли от протечки дна шлюпки, то ли сам со страху обмочившись.

 

 

БАЗАР

 

За лабазом, чтобы не бросаться в глаза проезжающим по трассе, поселковый базар. Здесь и сельхозпродукты, и промтовары и обыкновенная барахолка. Хочешь выжить — приноси из дома свои шмотки и торгуй. Нечем торговать — нанимайся продавцом. Сколько учителей, врачей и разных инженерно-технических работников пришли сюда, чтобы прокормиться и пережить лихолетье, да так и остались на этом пятачке. Здесь не нужно ждать аванса и получки, здесь каждый вечер у тебя в кармане хоть какие-то деньги и больше не болит голова про то, чем кормить семью.

 

 

СЫВОРОТКА ПРАВДЫ

 

С двух по полудню и до пяти вечера, обычно на рынке мертвый час. Обеденный перерыв у всех закончился, а с работы еще никто не идет. Самое время переложить товар, да почесать языками.

О чем же могут болтать крепкие, в расцвете лет и в полном соку замужние женщины? Да, конечно же о своих благоверных.

— Мужика надо бомбить и караулить, караулить и бомбить! — пухленькая Сима закусила губу.

— И что же, никакого им доверия нету? — с тихой печалью в голосе спросила Надя.

— Какое там доверие, когда они только и рыщут, куда бы энту затычку вставить, пока родная жена не видит! Того и гляди, наградит заразой, а то и вовсе кака-нить краля уведет из семьи.

— Нет, бабоньки, вы как хотите, а я своему Николеньке верю! — торжественно объявила Алина.

— Ну, ты верь, да проверь! — набросилась на товарку озлобленная судьбой Сима. — Ангелами-то они горазды прикидываться!

— Так не хвостом же за ними бегать! — захлопала ресницами Оля.

— Да, че за ними бегать? — прокляцала вставной челюстью, до сей поры молчавшая тетя Валя — Есть один старый и очень верный способ.

— Какой?

— А вот какой: Надо в его трусы, с внутренней стороны молотого перцу сыпануть.

— И чего?

— А сами увидите чего. Завтра праздник. Работы все равно нет, от и спробуйте.

Сначала Алине было очень стыдно, что она, как последняя стерва, мужу в трусы перцу натрясла. Николенька чесался, бегал то в уборную, то в ванную, а под вечер сел рядом с женой, зажав ручонки между коленками, быстро-быстро заморгав, уставился в зашторенное окошко, и говорит:

— У нас в заводской столовой кассирша работает. Такая приветливая одинокая женщина. Мне казалось, что она вся насквозь порядочная. Ну, пять дней тому зазвала на пару часиков день рождения отметить. А то ж ну совсем не с кем. Ну, я пожалел. Зашел. А тут оно видишь как. В общем, нам бы с тобой сходить к врачу вместе надо, провериться.

Грустные стояли Оля с Алиной после Вербного Воскресенья за прилавком. Симка с горделивой ухмылкой прикрывала темными очками припудренный фингал. И только тетя Валя ухмыляясь потирала руки:

— Ну че, бабоньки? Сыворотка правды сработала?

 

 

УЧАСТКОВЫЙ

 

Герой Афганской компании восьмидесятых годов романтических иллюзий уже давно не испытывал нигде и ни в чем. Раз уж выжил, так значит надо брать от жизни все и для себя, и за того парня, его побратима из Гатчинской мотострелковой дивизии, который вернулся домой грузом 200 и больше не мог пользоваться плодами этой жизни.

Участковый нашего поселка, капитан МВД, Владлен Пантелеймонович Кобзев рулил на вверенной ему территории денно и нощно, не оглядываясь на праздники и выходные.

Без его ведома у нас корова не чихнет и муха на говно не сядет. Он в курсе всего происходящего и назревающего в дальнейшей перспективе. Он здесь всем и кум, и сват, и местный депутат.

Наивно звонить ему об том, что вечерами, в пятницу, по поселку ездит белая ауди, останавливаясь возле каждого цыганского дома. Капитан и сам прекрасно знает кто там ездит и зачем. И совсем глупо сообщать Владлену Пантелеймонычу, что в недостроенном особняке убитого предпринимателя Паши Поздняка хранятся закладки с дозами наркоты, а многодетная мамаша, прогуливающаяся с коляской и своим выводком, собирает с заезжих торчков мзду и вызванивает по мобиле старшего сыночка, который подъезжает потом на своем велике, достает из гольфика запечатанный шприц с дозой, вручает его на ходу жаждущему клиенту и уезжает.

Все капитан знает без звонков и заявлений. А кто сунется в Пашин недострой, у того или коза пропадет, или корова издохнет, или сарай полыхнет. А не суйся и Пантелеймонычу не жалуйся, у него и без тебя дел по горло.

 

 

БАРО

 

В наше время баро — это что-то вроде звания английской королевы: звучит почетно и гордо. Его многие просят прийти на свадьбу или стать крестным отцом, но у человека с таким титулом куда больше забот, чем прибытка. У ромов нет своей конституции — они существуют по законам той страны, в которой находятся. Но при этом всегда были правила табора, которые должны соблюдаться всеми. Когда в 1953 году указом Сталина всех цыган обязали вести оседлый образ жизни, кочевье кончилось не сразу. Не так то просто указать цыгану свое место, когда он с молоком матери усвоил, что его место на дороге. Но капля долбит камень, и сегодня в наших краях кочевых цыган нет, а быть баро сейчас означает, скорее, нести общественную нагрузку. Лишить цыгана титула баро может только табор, если баро не справляется со своими обязанностями.

Как и у нас в поселке, ромы везде живут замкнуто и в свой круг чужаков не пускают. Баро так и говорит: «В мой дом может постучаться любой цыган — двери для него всегда будут открыты, и я помогу, чем смогу. А для не ромов — у меня не проходной двор». И только один не ром бесцеремонно может вломиться в дом баро и днем и ночью. Это участковый Кобзев. Хамства отмороженного на всю голову мента гордая цыганская душа ни за что бы не стерпела, но потому-то он и титулованный, чтобы вертеться-изворачиваться между молотом и наковальней. Потому и живут в нашем поселке цыгане. Еще неизвестно, каково бы им было при другом участковом. Этот-то уже прикормленный, а с другим начинай все сначала.

Цыгане обитают здесь давно, и если у кого что пропало, так в первую очередь все шишки на них валятся, а зря. Ведь надо быть последним идиотом, чтобы дома, среди соседей, промышлять. Сосед если и не ром, но почти что соплеменник, так что зря люди на цыган грешат. К томy же Ляля с коляской, что по поселку дозы толкает, не из его табора. Он знает, чья это Ляля, но не его дело кому-то мешать своим промыслом заниматься. Криминал, не криминал, а он за порядком в родном таборе следить поставлен, и не его забота нарушителей закона ловить. А тут еще пожары зачастили. Участковому-то что, он расследовать ничего не хочет, он от баро требует козла отпущения выдать.

— Вон у тебя Сергунька вечно пьяный забулдыга. Ты только среди своих работу проведи и нам его выдай.

— И что, пожары прекратятся?

— А это уже не твоего ума дело.

Дурак участковый, цыган цыгана не выдаст. У них свой суд. Если виноват, то сами и разберутся. Цыганский суд был недолгим. Все прекрасно понимали, что Сергунька тут ни при чем и если ромы сами не поймают поджигателя, то придется им с насиженного места сниматься, продавать свои дома за бесценок и традас чавела куда глаза глядят. А здесь они уже укоренились, здесь могилы их родителей, им отсюда бежать некуда. Значит надо самим в поселке ночной караул нести, поджигателя ловить.

 

 

ХАТА С КРАЮ

 

Микола Сукач служил матросом на Балтийском флоте, когда познакомился с дочкой Хачика Суреновича, Анаит. Они встретились в Ораниенбаумском парке, куда обычно все солдаты и матросы отправлялись гулять в увольнение. Там же выпасали девушку из приличной армянской семьи родственники Оганесяна, к которым ее отправили на все лето гостить на их шикарной даче. Родня, какая бы она ни была, а все не мать с отцом, потому девушку пасли, пасли, да проглядели. У ней с матросом такая нешуточная любовь закрутилась, что сватать невесту приехали Миколины папа с мамой из под Винницы и сам Миколин командир, мичман торпедного катера при всем параде заявился. Отступного давать было уже поздно. Огулял служивый девку, и спасибо, что дело свадьбой кончилось.

Конечно, и под Винницей армяне живут, но при своем отлаженном бизнесе туда-сюда не наездишься, так что со стороны невесты было одно условие: жених останется в доме невесты. Сукачи было воспротивились, типа они ж козаки вольные, не принято у них, чтобы мужик в примаках-то ходил. Сыну хата отдельная уже построена, хорошая, кирпичная, оцинкованным железом крытая, а не какая-нибудь саманная-глинобитная под очеретом. Но Оганесяны были непреклонны и после демобилизации в разгар перестройки Микола оказался в наших краях. Хачикова шиномонтажка с его прибытием преобразилась. Он там руку приложил. Парковочные места ровненько старыми покрышками обставил, покрышки всяко-разно разукрасил, земли в них насыпал и цветами засадил. Правда на этом его служба у тестя и закончилась. Хохол, он и есть хохол, его только к земле подпусти, так он в ней и зароется. Выхлопотал в поселковом совете себе бросовый участок на краю оврага. Склон оврага засадил ежевикой, а по верхнему краю дичку-сливу. Остальную землю всю лопатой перекопал под картошку и горох, чтобы почву окультурить под садоводство. А на другом краю поля поставил вагончик-бытовку, где и обитал весь божий день и зимой, и летом. Люди только головами качали. Ну, какой в наше время резон в земле ковыряться? Пошел бы работать куда за зарплату. А то ж землю вскопай, посади, окучивай, урожай собери, хранение ему обеспечь, а потом еще и торгуй им всю зиму. Дело не выгодное и не надежное. Куда как проще на заводе или фабрике за зарплату — смену оттарабанил и свободен. Но вот зарплату сначала стали задерживать, а потом и вовсе не платить, а Микола уже крольчатник соорудил и свинарник построил. У Миколы уже дом всем на зависть и местные бабы к нему на работу нанимаются, пока их мужики затылки чешут.

Хачик Суренович зятем не нарадуется. Дочка одета-обута, внучата в деда вышли и хозяйство Микола развернул, у тестя ни копейки не взяв, все сам.

Участковый Миколу не любил, но остерегался. И Микола к участковому никакого почтения не испытывал. Как-то приперся к нему капитан Кобзев с полным ведром ежевики:

— Полюбуйтесь-ка господин Сукач, чем цыганские бабы у нас на станции торгуют. И на станции, и по вагонам носят.

— Ну и что?

— Так это ты их нанял ягодой торговать?

— Зачем я? Ежевика в овраге растет, я ей не хозяин.

— Что-то до тебя она там не росла.

— А кто ж туда заглядывал до меня? До меня там земля в овраг сползала, вот я ее ежевикой и засадил, чтобы укрепить. По документам овраг ничей. Раз вы считаете, что ягода моя, так оставьте это ведро мне и дело с концом, дальше я сам разберусь.

— Разбираться надо, им только волю дай. Уж я их деда к вам пришлю. Слушай, Микола, ты же из казаков, а у нас тут казачий патруль организуется. Будем рейдом по рынку и у станции ходить, с незаконной торговлей бороться.

— Ошибаетесь, гражданин начальник, я не кАзак, я кОзак, мы для ваших рейдов непригодны.

Потом пришел баро.

— Участковый сказал, что мои бабы тебя обокрали.

— Нет, уважаемый, меня никто не обокрал. Собирали женщины и ребятишки ягоду на краю оврага. Весь день трудились. Вот она ягода, берите так или я ее у вас куплю. Я не мироед, чтобы на чужом труде наживаться.

— Участковый сказал, что на твоей земле ягода растет.

— Он ошибся, овраг не моя земля.

— Не твоя и ладно. А сливу ты тоже собирать не намерен?

— Слива «угорка» для сушки на чернослив годится. Я чернослив готовить умею. А если ваши женщины продавать будут, авось и сработаемся.

Ромы хохла полюбили, привели ему к осени старого слепого мерина. Микола в мерине души не чаял — коняшка к борозде приучен, ходил ровненько, картошка из земли выворачивалась, а его копыта ни один корнеплод не раздавили.

Миколина хата с краю, от воров и поджигателей три Полкана во дворе на цепи сидят, но и он на ночной обход с цыганами подписался. Надо же с людьми ладить, раз они к тебе расположены.

 

 

РАВНОСИЛЬНО СМЕРТИ

 

Нынче мобильная связь с интернетом так плотно вошли в нашу жизнь, что трудно представить, как было иначе. С мобильной связью мы и сами стали мобильнее — нет нужды сидеть у аппарата и ждать важного звонка. А было такое время, когда артист просто дежурил у телефона. Между талантом и выходом на сцену был телефон. Где-то там кто-то решал твою судьбу, а потом тебе звонили и приглашали выступить на концерте или отправиться на гастроли, или принять участие в съемках фильма... Если звонок не застал тебя дома, значит, позвонят кому-то другому. Тогда вся богема, которую у нас принято называть творческой интеллигенцией, сидела у телефона. Сидели все, от артиста областной филармонии до звезды Ленфильма. Вот и Регина сидела от звонка до звонка, а в промежутках между звонками колесила по стране с концертами. И так продолжалось бы еще очень долго, потому что жанр в котором она работала, возрастной категорией не ограничивался. Романсы можно и в пенсионном возрасте петь. А какой артист не мечтает умереть на сцене под бурные и продолжительные аплодисменты?

Но против лома нет приема, а Регину не ломом пришибли, по ней асфальтовый каток прошел. Асфальтовым катком оказалась новая соседка по коммуналке Тимофеева Ирина Юрьевна. Прибыв из разрушенного землетрясением Нефтегорска и поселившись в комнате, которая раньше считалась непригодной для жилья и использовалась всеми соседями под сушку белья и другие хозяйственные нужды, гражданка Тимофеева с кипучим азартом занялась борьбой за территорию. На самом деле с ней никто воевать не собирался, комнату освободили в момент, и место на кухне для новой жилички расчистили. Женщина землетрясение пережила, осталась без крова над головой, приехала аж с самого Сахалина. У коренных питерцев, наверное, в крови живет сочувствие и сострадание. Но Ирине Юрьевне мирная жизнь была не по зубам. Она жаждала войны. Соседи решили, что это посттравматический синдром от пережитого, надо потерпеть и все пройдет. Однако ничего не прошло, а только усугубилось. Особенно сахалинской беженке нравилось задевать Регину.

— Эй, артистка, ты че это со мной выпить отказываешься, брезгуешь?

Регина давно усвоила, что в народном понимании артист бездельник, пьяница и вообще аморальный тип. Уж на какие только хитрости приходилось идти, чтобы избегать пьяного застолья на гастролях. А про сексуальные домогательства местных чиновников можно бесконечно рассказывать анекдоты и писать детективы.

— Нет, Ирина Юрьевна, я бы и рада с вами выпить, но меня подшили в приказном порядке. Иначе филармония не заключила бы со мной контракт.

Регина еще лет десять назад сочинила эту легенду, которая ее спасала. Коллеги спивались, выпадали из обоймы, а Регина уже сорокапятилетний юбилей справила и дальше поет. Потому что народ у нас чуткий и к подшитым алкоголикам относится бережно. На самом деле Регина действительно не могла пить, поскольку ее организм просто не переносил алкоголь. Но окружающих такое объяснение не устраивало. Ей говорили, что надо тренировать организм и тогда все наладится. Тренировать-насиловать организм не хотелось и пришлось импровизировать, сочинять, выкручиваться. Именно так и родилась эта легенда. Она оказалась самой надежной. Вот только новую соседку легенда не впечатлила.

— Фигня! Где там у тебя эта спиралька? Мы на Сахалине давно уже сами приноровились ее выковыривать.

— Нет, сейчас нельзя, я звонка жду, мне на днях гастроли предстоят. Вот вернусь, тогда...

— Э, да ты выпендриваешься, меня игноришь? Звонка она ждет! Люди каждый день на работу ходят, вкалывают по восемь часов, а она звонка ждет! Ишь ты, особенная какая!

Дальше гражданка Тимофеева кухонным ножом перерезала телефонный провод и грохнула аппарат об стенку. Чинить что либо было бесполезно — вечером все повторялось. Соседи не вмешивались, никто не хотел связываться. Дальнейшая жизнь в квартире превратилась в ад. Сахалинская беженка именно Регину выбрала объектом мести миру за все свои страдания.

Денег для снятия квартиры с телефоном у Регины не было, они бы появились после гастролей, но с гастролями она пролетела. Попытка просить помощь у друзей потерпела фиаско. Друзья все срочно куда-то рассосались. Вот так она очутилась на улице, без телефонной связи и без работы. Тогда для артиста утрата телефонной связи была равносильна смерти.

А Регина не умерла. Она у нас, в поселке, живет, как может. Но про нее потом.

 

 

ПОГОРЕЛЕЦ

 

Тёма всем говорил, что она его жена. А она всем объясняла, что они пока не расписаны, потому что она еще не развелась, поскольку у мужа квартира хорошая и ее надо будет разменять с умом. Он всем говорил, что это его сын, а она всем объясняла, что у мальчика отец другой и Тёме усыновлять его совсем не обязательно, поскольку отец ребенка регулярно высылает приличную сумму. Она всем рассказывала, как они там хорошо жили, но свекровь ела поедом, а тут она сама себе хозяйка, хотя, конечно, с удобствами в частном секторе сложно.

Хорошо там, где нас нет. А если еще по твоему месту жительства тебя сразу же записывают в человека последнего сорта, то разве не хочется это жительство поменять на более престижное. Чтобы, как в кино, жить в квартире с телефоном, ванной и теплым сортиром, а не в избе с печкой и трубой. Вон Димке-то как повезло. У них изба сгорела, и им дали квартиру в райцентре. Димкина мать дура набитая — все плачется, что теперь нет у нее ни огорода, ни сарая, где поросенка и кур держать можно, ни погреба. Не понимает своего счастья. Ведь кто они раньше были? — Де-ре-вня! А теперь городские жители. Никита очень хотел жить в городе. Опять же он знал точно, что как только они погорят, так его отчим от него отстанет и Никитка сможет гонять на велике, где ему вздумается, а не возиться с отчимом в его мастерской, потому как эта мастерская к избе пристроена и тоже должна погореть. Достал уже со своими поучениями. Никитке гулять охота, а этот все уроки жизни на пасынке отрабатывает. То по столярке, то по слесарке, то как проводку чинить.

Пожар получился знатный. Все были на работе, дым учуяла баба Дуся из крайнего дома за оврагом. Пока слезла с лавки, да побежала кричать, полыхало вовсю. Пожарные приехали, когда огонь уже потушили. А то бы пламя перекинулось на соседей. Но дом вместе с подсобной пристройкой сгорел до фундамента с печкой и трубой. Сарай соседи сами завалили, чтобы огонь до них не добрался. Поджог был налицо и лицо это никуда не убегало. Никитка стоял ошарашенный своим «подвигом», с чайником в руках, чайник вонял керосином.

Первая на пепелище примчалась мать. Она работала в местном лабазе продавцом. Отчима ждать не стали, уехали в чем были, в неизвестном направлении. Артём появился только на следующее утро. Он работал в Питере, в охране, на стройке — сутки через трое. Его рабочий телефон знала только жена, но она не позвонила, не сообщила, а просто исчезла вместе с пасынком.

Можно называть это как угодно, типа «нож в спину», «удар ниже пояса», только вот кому от того легче. Бежала баба с дурным дитём очень даже правильно. Тёма контуженый, может так взбеситься, что на месте прибьет. Пусть мужик сперва остынет. Но она и потом не вернулась, да и некуда было возвращаться. Тёма сперва совсем растерялся, запил по черному, да так что и работу потерял. Слонялся по поселку, ночуя в канавах до глубокой осени, пока не очухался. А как очухался, так явился к своему бывшему однополчанину Владлену Кобзеву, чтобы тот помог ему куда-нибудь пристроиться, чего-нибудь сторожить без выходных и отпусков, поскольку иначе он замерзнет на улице, как последний бомж. Ведь барак для погорельцев не резиновый, да и селят туда людей пострадавших, а не таких у которых свой сам же нарочно поджег.

 

 

ГАСТАРБАЙТЕРЫ

 

Гастарбайтеров здесь называют муравьями. Они приходят утром и работают до заката. Все расчеты и обсуждения дальнейшего фронта работ ведутся с бригадиром. Только он знает русскую речь, остальные, как и положено рабам, немы. Бригадиром же командует старший участковый нашего отделения милиции. Именно он позаботился и об обустройстве гастарбайтеров, поселив бригаду в пустующем доме. Дом пустовал по причине отбывания хозяином срока за кражу со взломом. Куда же делись жена бедолашного сидельца с его детьми, никто толком так и не знал. Отчего гуляют по поселку слухи один кошмарнее другого. Сколько таких домов, которые участковый использует по своему разумению, люди не считали.

Уже год, как закончился двадцатый век, а до конца беспредела и бардака еще далеко. Народ в поселке или обнищал и спился окончательно, или погорел по пьянке, или вовсе пропал невесть куда. Стали селиться новые, состоятельные граждане. Старые дома и пожарища сносились, и строились коттеджи с гаражами и саунами за высокими заборами. Эти детей своих возили в центровые гимназии города Питера и, вообще, жили особняком. Даже в местный лабаз не заглядывали, привозя провизию из городских супермаркетов. Все непонятки, возникающие между разными слоями населения поселка, разруливал участковый. Он же и обеспечивал новых поселенцев рабочей силой от строителей до прислуги, на чем имел свой гешефт.

Леонид из тех самых новых. Дом ему удачно подвернулся: двухэтажный кубик-новострой из силикатного кирпича, без внутренней отделки, от разорившегося в момент дефолта бизнесмена первой волны. Продавался он задешево, поскольку не все документы на эту недвижимость были в порядке. Но Леонид, грамотный юрист, эту проблему решил быстро. Вскоре из дома-кубика сделали конфетку, обнесли забором и стали жить втроем: Леонид, его жена Ирина и брат Ирины Миша.

«Муравьи» свою работу закончили. Дальше надо нанимать горничную-кухарку и дворника-истопника. Тут муравьи не годятся, а местные тем более. Кому охота, чтобы аборигены твое житье-бытье полоскали?

Дворника-истопника подогнал участковый, рекомендовав своего бывшего сослуживца по афганской компании, старлея в отставке, Артема. Тот, хоть и местный, но дом его сгорел, жена с сыном уехала неизвестно куда, а Тёмка, ни кола, ни двора не имеючи, на одной инвалидной пенсии загибался и вряд ли в ближайшую зиму не загнулся бы окончательно. У Леонида же в теплой котельной, да при харчах, чем ни житьё? Опять же Артемий надеялся, что новый хозяин, будучи юристом, поможет ему с оформлением кадастрового номера на участок с погорелым домом, дабы удалось, наконец, продать это единственное богатство и купить, хотя бы комнату в питерской коммуналке.

Горничную-кухарку наняли через подругу жены Леонида. Стареющая безработная актрисуля, оказавшаяся на улице через бестолковость в реальном мире, все же умела готовить и пользоваться бытовой техникой и за комнатенку с трехразовым питанием готова была служить без выходных и за чисто символическую плату. К тому же она беззаветно полюбила всех четвероногих тварей этого дома от йоркширского терьера Пиньки до сторожевого кобеля овчарки Графа. Кормить, чесать, выгуливать готова была их все свободное время. Звали ее Регина. Регина, как ни кто другой, подходила этому дому, скрашивая одиночество несчастной Лёниной супруге, поскольку хозяину дома совершенно некогда выгуливать не только собак.

Стали они в том домике-кубике жить-поживать ничего себе так. Зиму перезимовали, а весной надо бы и вокруг дома красоту навести. А как ее наведешь, когда выяснилось, что по весне тут настоящее болото, которое ежели ждать, когда само подсохнет, то комары и прочая гнусь поедом съедят, и не спасут никакие шторы и сетки. Тогда истопник-дворник Тёма заявил:

— Все кругом канавами перекопать и кустов-деревьев посадить много ума не надо. Но если поступать с умом, то грамотный садовник нужен.

Прослышал Тёмины слова участковый. Он как раз рядом ошивался, вверенную ему территорию объезжал. Дом несчастного сидельца, в котором еще недавно ютились гастарбайтеры-таджики находился как раз напротив Лёниного дома и нынче пустовал, так он за ним приглядывал.

— Есть — говорит — у меня садовник. Всем садовникам садовник. Аж из самого Самарканда. Куда не придет, из любой кочки сказку сварганит. Только он не один а с семьей, жена на сносях и четверо ребятишек. А у вас тут рядом изба пустует, не набегаешься за ней приглядывать. А не приглядывать, так недоумки-бомжи заночуют, вроде красть-то там нечего, да как бы пожар не случился. Берите садовника, не пожалеете. Я его тогда в эту избу заселю. И мне спокойнее и у вас работник ценный.

Вот так и появился в поселке Гафур с женой и ребятишками.

................................................

 

Окончание

 

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com