ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Соломон ВОЛОЖИН


МАКСИМИЗИРОВАНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

О рассказе Е.Москвина «Сад жизни человеческой»

Я принялся читать рассказ Москвина «Сад жизни человеческой» и поймал себя, что где-то на второй-третьей строчке мое внимание растаяло, и читаю отдельные слова, а не их совокупность. Подумалось: это, наверно, очень плохой писатель, раз я так поплыл.

«На землю опустилась летняя сиреневая ночь. Городской парк пылал желтыми лицами фонарей; тени деревьев, длинными цепями собираясь на аллеях, звенели острыми обрывками остывающего ветра, а звезды приобрели цвет аквамарина и, казалось, были вплетены в ветвистые кроны, точно изящные украшения. Когда ветер чуть стихал, тенистые цепи тотчас же рассыпались на сотни кусочков-звеньев, разбегались по аллеям, прятались в стволах деревьев, а потом выходили наружу, ибо чувствовали приближение нового порыва».

Он старается на каждом словосочетании поразить, а мое внимание не может, когда его так распыляют... «Сиреневая ночь...» Я что-то не помню, чтоб мне когда-нибудь сиреневой казалась ночь... «...желтыми лицами фонарей...» Какое странное одушевление предметов... «...тени... звенели... обрывками остывающего ветра...» Чушь?

В обычном сообщении кибернетики вычленяют три механизма: 1) ассоциативный (когда создается впечатление, что мы видим предмет), 2) корреляционный (услышим: сапоги всмятку, — и понимаем: не вяжется), 3) грамматический (проверяешь рукопись статьи поздно вечером в усталом состоянии; взгляд скользит по строчкам, обращая внимание лишь на то, присутствует ли в каждой фразе подлежащее и сказуемое, согласованы ли они в роде, числе и падеже... Это — работает лишь грамматический и дремлют ассоциативный и корреляционный механизмы).

Работать все три механизма могут в таких сочетаниях: 1, 2, 3, 1+2, 1+3, 2+3 и 1+2+3.

Для нормальной коммуникации требуется избыточность, в ход идут все или почти все механизмы. Может быть коммуникация и ущербной, без какого-то механизма. Но и в одном и в другом случае все механизмы согласованы. А вот в шутках, каламбурах, искусстве — вводятся аномальные режимы — рассогласование. Похоже, что Москвин жмет на аномальные.

Я испугался, что абзац будет длинным, а может, и все повествование пойдет таким манером...

Нет. Абзац оказался коротким. В следующем уже был не пейзаж...

А в итоге рассказ был где-то о том, что меня охватило на первых строчках: обессмысливание... обесчувствение...

И я ударился в другую крайность. Когда-то читал похвалу Льву Толстому, что тот настолько умел вживаться в людей, что, например, в сцене приготовления варенья в «Анне Карениной» кажется, что это могла написать только женщина. А Москвин, человек молодой, вот сумел описать психологию старика. Все-все-все оказывается в итоге безразличным ему. Будто он умудрился оказаться в нирване.

Эгоистическая религия буддизм... Все ее приверженцам пофиг. (Это скрывают. Замалчивают, по крайней мере). Эгоистичен младенец. В младенчество впадает старик. Только самые жизненно важные функции поддерживаются в дряхлеющем организме. Ничего — для других, все — для себя.

Этот Виктор Михайлович из рассказа и раньше-то не отличался чуткостью. Бросил семью. Уехал на другой край России. 24 года не видел сына. Было кому доэволюционировать до нирваны.

Вот и такая неординарность, как смерть сына, лишь поначалу подействовала: «Слезы выступали на глазах старика, когда он снова и снова перечитывал письмо». Но нервные силы быстро кончились. Он заснул, где сидел. И... «Проснувшись утром на скамейке в парке, Виктор Михайлович уже не помнил слов, которые шептал ему странный голос, но с удивлением понял, что горе куда-то ушло, сменилось досадой. Да, именно досадой, которая была вызвана тем, что уединение и покой старика нарушило такое совершенно непредвиденное и жуткое событие».

Есть такой абзац в рассказе, из двух слов: «Перестал переживать...» Об оставленной семье речь шла. И если б я придерживался теории, что произведение пишется ради каких-то нескольких ударных слов, понимаемых расширительно, то вот за эти два и схватился бы.

Но я знаю, додумывая мысль великого Выготского, что художественный смысл нельзя процитировать. И та оторопь, что овладела после прочтения рассказа, потребовала (это труд души — понимать искусство): углубляться! И максимизировать.

Противоречия ассоциативного и корреляционного планов текста с грамматическим — уровень ниже микроскопического, чтоб по ним что-то понять. Зато в рассказе противопоставлены настоящее с прошлым, реальность с воспоминанием и сновидением, парк с садом (сад в воспоминании и во сне). Но главное — кратковременность периода от волны чувств к бесчувствию — с долговременностью.

Конечно, время лечит. Так что ж хотел автор, столкнув перед нами такие разные его отрезки, как одну ночь с годами? Не хотел ли он восстать против самого времени (если уж максимизировать)?

Москвин ушел от собственной оценки спокойствия. Но реалистическая, какая-то флоберовская непредвзятость в рассматривании объекта своего наблюдения разве не наталкивает на мысль о флоберовском же (и вообще первых реалистов) отстранении от, по большому счету, неудовлетворенности людьми и обществом? «Их объективное отношение к изучаемой ими среде означало, собственно, отсутствие сочувствия к ней. И конечно, они не могли сочувствовать тому, что, при их консерватизме, одно только и было доступно их наблюдениям: «мелким помыслам» и «мелким страстям», родящимся в «тине нечистой» обыденного мещанского существования...» (Плеханов)

Знаменательно заканчивается рассказ:

«Старик встал со скамейки. Внезапно странное ощущение родилось где-то во рту его, под самым языком. Такого никогда раньше не было — ему непреодолимо хотелось выпить яблочного сока».

Это не нирвана, конечно, раз «непреодолимо хотелось», но все же. Старик выпьет и погрузится в нее. А Москвину это не по себе.

О каком консерватизме упоминал Плеханов? — О противостоянии в XIX веке революционерам, тоже недовольным действительностью. — А кто теперь в России поборник прогресса (наверно ж Москвина как-то касается, что происходит в Москве)? — Правые. Глобалисты. — Так надо ли мне ставить точки над «i» и произносить, каков, вероятнее всего, идеал Москвина? — Застой. При застое времени как бы и нет. (Вы посмотрите, как назван рассказ: не с прямым порядком слов, рационально и по-деловому, а притчеобразно, с так называемым постпозитивным определением — «Сад жизни человеческой»).

Россия, конечно, не Индия, в которой буддизм, наверно, выступает в роли консерватора. И хозяйственный застой в России, хоть и есть равновесие, но не на нижайшем уровне, чему способствует хотя б холодный климат. Москвинский старик только в июле и мог, заснув на парковой скамейке, проснуться не заболевшим. И угадываемая антипатия Москвина к почти нирванскому спокойствию понятна. Но вероятно и то, что активизм реформаторов ему тоже не по душе. (Заслужили). Вот он и отстранен.

Да простится мне столь смелое максимизирование.

Я прочел другой рассказ Москвина, «Книга прошлого, книга будущего», и подумал, что простится. Если даже я не попал в десятку. Ведь постижение художественного смысла — процесс бесконечного приближения к истине.

16 февраля 2005 г.

ЕЩЕ ОДНА ПОПЫТКА МАКСИМИЗИРОВАНИЯ

О рассказах Е.Москвина «Цирк» и «Философия игры на гитаре»

Я вздумал устроить себе проверку. Недавно я уже подступался к Москвину. Он, так получилось в результате разбора, предстал этаким разочарованным в нынешнем активизме в России, как первые реалисты в XIX веке во Франции. И если я прав, что серьезный художник выражает свой идеал, творя, а идеал — категория инерционная, быстро не меняется, то в новых вещах этого же автора должно обнаружиться что-то подобное недавно открывшемуся мне.

И его «Цирк» меня не подвел. Судите сами. На полном серьезе описывается сущий фарс, какая-то пародия на гражданское общество. В наше-то время безудержного на нашей родине рвачества и эгоизма, — как трава сквозь асфальт, как в эпоху энтузиазма масс при начале строительства социализма, — кристаллизуются, видите ли, в нынешней катастрофической России самодеятельные низовые движения возрождения страны. Три цирковых артиста в сговоре с кассиром и неким полковником организуют некое ДОСААФ (Добровольное Общество Содействия Армии Авиации и Флоту, кто не знает). В армии ж кошмар. Не платят, мы знаем, даже боевые. В Чечне. Вот эти пятеро и решились, как Деточкин в «Берегись автомобиля», воровать десять процентов кассовой выручки и тайно направлять через верных людей в армию. К ним примыкает случайно обнаруживший это благое дело четвертый артист. Не «бескорыстно» примыкает: еще десять процентов пусть идет на борьбу с бродячими собаками. (Времена ж в России настолько худые, что люди массово прогоняют вон своих собак, самим на еду не хватает).

Да. На полном серьезе по форме — фарс и цирк по сути. И фамилии-то досаафовцев анекдотически-армейские: «Погонов, Кутузин и Солдакеев». И это уравнивание армии с живодерней... И это название: «Цирк»...

Над чем же Москвин смеется?

Ведь если и есть какое в России стихийное движение по направлению к гражданскому обществу, так это, красиво говоря, патриотическое, а очень некрасиво говоря, околофашистское. Всё-то варианты активизма, напрямую не работающие на возрождение страны, ибо оно хоть и немыслимо без массового воодушевления, но должно как-то сопрягаться с экономикой в масштабе страны же. А такой масштаб не может ныне в России создаться на деньгах нищих масс. Менеджерская самодеятельность циркачей: «добавить к цирковому представлению шоу канатоходцев... Поднимем стоимость билетов, и сможем больше денег относить Полесьеву... э-э... и на живодерню» — это авторское издевательство над ТАКИМ активизмом.

Москвин — в своем амплуа.

 

Если немного натянуть, то все получается и с рассказом «Философия игры на гитаре».

Я как-то перекинулся несколькими словами с художником, продававшим свои картины в одесском Горсаду. Не смог не выразить своего восхищения тем, что он нашел ТАКОЙ пейзаж в лесу. «С натуры?» — «Почти». — «Случайно наткнулись?» — «Специально искал». — «Не понял». — «И больше времени ушло на предварительное думание в городе, чем на последующий поиск в лесу».

В таком заявлении тоже слышится некий протест против активизма. Надо больше думать, чем делать.

Это почти совпадает с презумпцией в игре москвинского гитариста Антона: больше «заниматься философией», чем «трогать струны».

И, сколько я знаю, такие вот ДУМАЮЩИЕ творческие люди, думают о будущем произведении своем не только держа в руках инструмент воплощения своего замысла: писатель — перо, живописец — кисть, музыкант — инструмент, но чуть не круглые сутки, даже и когда спят (работающее во сне подсознание это тоже некое думанье). Антон Билешов, наверно, думает и моясь под душем. Естественно, что он сплошь да рядом «выходил из душа с непромытой от шампуня головой».

Еще можно сказать, что творить искусство, как и потреблять его, это труд души. Душа это тот актор (есть такой химический термин), который участвует и в реакции творчества, и в реакции потребительского сотворчества. И если у Сергея из рассказа такого актора — души — нет, то его активизм типа: «когда-нибудь я научусь» ничего не стоит.

Как факт: первый урок Антона пошел не впрок (вопреки противоположному заявлению Сергея). Сергея впечатлил розыгрыш Антона:

«— Надул?

— Да, тупица. Я не играл в тон шелесту. Просто я тебе это сказал, и ты воспринял все именно так. Стал прислушиваться и правда подумал, что я играю в тон шелесту. На самом деле, я мог бы сказать, что угодно другое.

— Но как так получилось?

— Очень просто, друг. Я сконцентрировал твое внимание именно на шелесте, и ты соотнес его с музыкой. Достаточно только, чтобы она была более или менее мелодичной <...> Ведь ты слушал не саму музыку, но музыку относительно шелеста».

Сергей воспользовался подсказкой (да еще и ложной), а не приложил труд собственной души.

Естественно, что он вынес превратное впечатление об этом философском, так сказать, уроке музыки:

«— А все-таки здорово он сыграл в тон шелесту деревьев, — проговорил Сергей задумчиво, — да-да, просто здорово...»

Так кончается рассказ.

 

А я, закончив разбор, вдруг опечалился. Мое-то разжевывание не слишком ли несамостоятельным делает читателя?

Но что поделаешь, если часто, очень часто читатель так и остается в неведении относительно всеми элементами раскрываемого художником и все же скрытого, — даже в чем-то и для него самого, а не только для читателя (слушателя и т.п.), — читатель так и остается в неведении относительно художественного смысла произведения. И критик-интерпретатор тогда оказывается необходим. Хотя бы читателю (художнику он, может, и вреден; пусть тот остается стихийным и недоосознающим).

А может, граждане, попробуйте, пусть и в моем духе, объяснить, например, зачем Москвин перед концом вдруг выдал пейзаж, такой пейзаж, такими словами...

 

Заметьте, что весь рассказ написан каким-то упрощенным языком. Предложения простые. Никаких метафор. И вдруг — пейзаж. В предложениях — за 20 слов. Они, так сказать, очень сложно-подчиненные. Сравнения, метафоры вычурные, словосочетания неестественные: «Листья <...> словно марионеточные куклы», «Листья <...> сгущали свои оттенки», «Неуловимой театральностью» (театральность обычно броская бывает, например, говорят там так громко, чтоб слышно было даже и в задних рядах, например, даже показывая ночь, сцену освещают софитами...), «лукавой торжественности». — Это автор находится в зоне сознания поверхностного ученика. Учитель до него уже донес, что искусство — это очень непростое что-то, непонятное. Вот он и тужится понять картину, представшую, как нечто говорящий вид из окна. Он наводит на себя состояние якобы понимания. (Знаете, когда плохо посещавший лекции студент готовится к экзамену, прогуляв четыре из пяти дней, выделенных на подготовку к экзамену, и теперь не понимает поспешно читаемый материал, то полезно бывает, — для того, чтоб кое-как все же экзамен сдать, — не зацикливаться, а внушить себе, что ну понятно, мол. И читать дальше.) Перед нами все тот же дурной активизм, против которого выступает автор. Но он и против преподавательского непрофессионализма учителя. Тот же как первопроходец. Идет осторожными шагами. Тыкается. То методом от противного идет: демонстрирует навязанное впечатление. То за первое попавшееся сравнение струн с людьми хватается. И с трудом выпутывается из естественной неполноценности даже и любого-то сравнения, не то что непродуманного. Автор за статус кво. Пусть все остается по-старому. Один к искусству причастен. Другой — нет. И нечего что-то менять. Вот как, по-моему, можно осознать результат столкновения простоты текста диалога со сложностью пейзажного текста.

19 марта 2005 г.

С.Воложин. О других рассказах Е.Москвина

Рассказы Е.МосквинаДругие критики о прозе Е.Москвина

Статьи С.Воложина (указаны авторы рассматриваемых произведений):

С. РублеваЕ.ПетуховаЕ.БарановаИ.Мень / Н.БалуеваЕвг.БатуринА.ФроловМ.МосулишвилиД.РасуловаН.ТарасовА. КривецкаяЮ.ДобровольскаяЛ.Галль — Е.Москвин — Е.Москвин-2В.ВладмелиА.КоваленкоТ.КалашниковаМ.БеленькийИ.ПильИ.БережкоА.Блэкбек —  М.ЕфимкинЛ.НочьА.ПетрушинЕ.АлымоваМ.Золотаревская

Эссе

«Избранные эссе-2». Е-книга  в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1000 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

«Избранные рассказы 2005». PDF, 1000 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Популярное - моторные яхты продажа ищите тут.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com