ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Соломон ВОЛОЖИН


http://art-otkrytie.narod.ru

МАКСИМИЗИРОВАНИЕ № 3

О рассказах Лиды Ночь

(См. Приложение к статьям С.Воложина, текст в формате htm, размер zip-файла 57 Кб.)

 

Жизнь полосата, говорят. А еще: ничто не ново под луною.

Вот так же и в истории искусства. Светлая полоса сменяется темной, и потом опять приходит светлая. И в чем-то все повторяется. Эпоху Просвещения, наверно, естественно назвать светлой — корень слов общий, — сменившую ее эпоху романтизма, соответственно, — темной. Не с негативным оттенком слова «темный», а так. Если под знаменем Просвещения делали Великую Французскую революцию, с лозунгами «Свобода, Равенство и Братство», то естественно это все счесть коллективизмом. И столь же естественно, что реакцией на реки крови, полившиеся под теми знаменами и лозунгами, был индивидуализм и эгоизм, сосредоточившийся на своей внутренней жизни. Причем настолько, что плевать, мол, на действительность. Ее как бы и нет. Все — дозволено. — Чем не темная полоса? С тайнами, мистикой, непознаваемостью и т.п.

Это ж и с крахом коммунизма повсеместно наступило. И породило, в частности, такого писателя Мамлеева, Юрия Витальевича. И это его, наверно, упоминает Лида Ночь в своем рассказе «Сядь возле спящего, или обречение на ложь»:

«Я смотрела прямо в глаза сумрака пустой, безглазой комнаты. Я боком чувствовала сквозящее через меня дыхание коридора. За моей спиной рыжая худая девочка скорчила корточки на полу и, жадно обнимая свои колени, пела тихим голосом песню, слов которой я не хотела знать (привет Вам, Юрий Витальевич — Вам, так любящему монстров и поющих детей)».

Этими словами, кстати, начинается вторая подчасть рассказа, отделенная от первой пробельной строкой.

Если в первой перед нами поток сознания этой «я», — одной из тех, кого она называет «земные мещане», — о метафизике, то во второй подчасти эта мещанка пытается дистанцироваться от своего потока сознания, от этой метафизики а ля Мамлеев, пробует взглянуть на себя как бы со стороны. Но... Опять соскальзывает в абстрактные рассуждения:

«Если снится кошмар, лучшее средство проснуться от него — широко раскрыть глаза. Они распахнутся прямо в горячо боготворимую нами реальность, словно гостеприимные двери. А если хочешь проснуться и отсюда? До каких пор они могут распахиваться перед нами?

До тех пор, пока будет чего бояться и от чего бежать.

То есть — возможно, бесконечно.

Я не верю в исход».

Вторая часть (внимание, не подчасть), отделенная тремя звездочками от первой, опять начинается попыткой объективации:

«Хм-м... Может, это продолжение «...спящего» [название, стоящее перед всем рассказом], а может, что-то отличное, самостоятельное, собственное [с тремя звездочками вместо названия]. Если честно, для меня «Сядь возле спящего» — то, что живёт во мне уже несколько месяцев. Если точнее, то сколько? Два как минимум. Почему именно так? Спящий — это я. Условимся говорить так. Возле меня некто устроился, когда я спала. Я доверчива, беззащитна...»

В общем, можно понять, что ту демоническую метафизику, что в первой подчасти первой части, да и последующую, ей внушил кто-то из тех, кого мещанка называет словами «вообще-то люди не честные и не благородные». Она против той манипуляции, что проделали с нею. Но, строго говоря, она не смеет настаивать. Потому что спала ж. Или что-то вроде (если сон это образ какого-то похожего состояния в бодрствующем состоянии, когда людьми манипулируют незаметно).

То есть героиня осознает, что ввергнута в какую-то относительно истины ложь, которая во лжи, что сама во лжи и так далее. Относительно именно истины, потому что отрицательной эмоцией веет ото всего рассказа. Следовательно, идеал художника — истина. Вопреки темной полосе нынешнего искусства. И еще в идеале — коллективизм, следовательно. Что подтверждается иронией относительно солипсизма.

(Солипсизм — философское воззрение, признающее единственной реальностью собственное «Я» индивида).

Смотрите. Во-первых, эта фамилия — Самцин. Не только от слова «самец», аура которого пересекается с аурой слова «эгоизм» на негативном секторе обоих аур, но и от слова «сам». В смысле с большой буквы, «шишка», «главный». Во-вторых, эта двойная смысловая издевка над солипсизмом:

«Но, впрочем, не стоит считать смерть окончанием истории. Вы помните Корнея Петровича Самцина? Ну что вы! Он ещё считал, что никогда не может умереть как другие люди, потому что он — это он, Корней Петрович Самцин, и если он и умрёт, как бы это ни звучало ужасно, с его смертью наступит конец всему земному миру, и всем временам, ибо весь мир и есть внутри него, Корнея, а кроме этого нет ничего, и всё, что он видит вокруг себя, из него же и исходит. Да, он был неправ. Он умер, а вы о нём даже никогда не слышали. И, конечно, никуда не исчезли, и мир не рухнул, и время не коллапсировало.

Естественно. Ведь мир на самом деле находится внутри меня, из меня исходит, а я ещё жива».

Так что Лида Ночь плюет против ветра истории, истории искусства и страны. А может и — мира, учитывая идущую западнистскую глобализацию. И мещанкой она оказывается какой-то просоветской, что ли.

И, если уж максимизировать, то тирады ее героини против многоступенчатой лжи (а значит, во имя истины), могут ассоциироваться с многократным в прошлом предательством нас, целого народа советского и постсоветского, по отношению к самим себе, своим союзникам и тому миру, что ждал от нас... А мы все поддавались внушению... Как героиня рассказа... (Или лучше не говорить?)

Что я не вычитываю несуществующий смысл, говорит и другой, просто политизированный, рассказ «Тридцать шестой».

Это 1936-й год. Сталинские репрессии. Восстание героини (чего, вроде, аж не бывало в действительности, если подозреваемый находился на территории СССР) во имя ее идеала советского мещанина.

Я боюсь, что это неприятно читать кому-то... Обрываю. Извините уж.

15 февраля 2005 г.

ПОКОЙ МНЕ ТОЛЬКО СНИТСЯ

О новых рассказах Лиды НОЧЬ

(См. Приложение к статьям С.Воложина, текст в формате htm, размер zip-файла 57 Кб.)

Не могу удержаться от соблазна...

 

Видите ли, критика ведь на границе между наукой и искусством... Занимаясь ею и не чувствуя себя художником, хочется быть похожим хоть на ученого... А наука апеллирует к истине. К истине же как-то относится художественный смысл произведения. И он имеет близкое отношение к идеалу, вдохновившему художника на сотворение произведения. И идеал не быстро меняется. Но бывают настроения. Те меняются быстро. И тоже могут породить вдохновение. И как тогда быть с инертностью идеала? И как быть с обнаружением истинного художественного смысла, который должен быть идентичным для всего, созданного художником при разных настроениях, лишь бы вблизи были друг от друга по времени произведения... — Тяжело интерпретатору. А ведь еще ж вечные сомнения грызут. Сложное ж дело это. Ошибиться — как воды напиться. А что ж за наука, если ошибки? — Вот и тянет проверять себя.

 

Лида Ночь прислала новые рассказы, и появилась возможность себя проверить.

Если помните (а нет — перечитайте) она у меня, эта Ночь, получилась бунтаркой против ночи, так сказать, искусства антипросветительского типа. Т.е. против презумпции акцента на внутренней жизни.

 

И вот — «Банальный рассказ».

Даты нет, но понадеюсь, что он современник ее первого рассказа, «Сядь возле спящего, или обречение на ложь», помеченного 2005-м годом.

Опять негативная аура. Жил-жил человек, Федя, и умер. С последним словом «Дураки» своим родным, собравшимся у его смертного одра. И если единственная польза от стариков — их мудрость, то вот такую мудрость передал он людям. И автор НЕ согласен со стариком. Это видно по негативной ауре того глагола, который Лида Ночь выбрала для последнего действа своего героя в последней строчке рассказа.

«— Дураки... — просипел неизвестно кому Федя, повернул голову набок и умер».

«Просипел» — достаточно неприятное слово.

Да и по всему рассказу рассыпано полно отрицательного словоупотребления: «тряпками», «хрупкая посылка», «непрерывно орал», «крика», «неуютно», «виновато», «больной», «бледная и похудевшая», «всего боится», «плачет», «с опаской», «ревел»,  «глупо», «беспомощный», «сожалением», «бессмысленными». Это только в первой микрочасти. В других меньше, но тоже достаточно: 2, 5, 18, 18 и 29 — соответственно. А есть же еще и смысл... Все-то герой негативно оценивал прошлое с точки зрения очередного настоящего — вот и получилось общее нехорошее впечатление.

Знаменательно начало. Принесли новорожденного. Так он и сам не живет, непрерывно орет, и другим жить не дает. Так же и со смертью в конце: сам плохо пожил и другим такое предвещает.

 

Просоветской мещанкой я назвал прошлый раз сокровенное Лиды Ночь. И, казалось бы, сажусь теперь в лужу из-за теперь разбираемого рассказа...

Социализацией называется процесс приобщения человека к жизни. Общественное человек животное — потому и социализация. Даже не умеющий сам кушать младенец Митя научается этому в процессе социализации. Чуть не сами инстинкты у человека социализируются. Даже эгоизм в какой-то мере учитывает общественное. И ну был перекос в воспитании советских людей, был упор на общественное. Вон, сам непрерывный крик младенца, принесенного из роддома, мама объясняет Феде: «Ничего не понимает, всего боится». На что Федя понимающе реагирует: «Давай умней поскорее!» А что ж такое процесс от «не понимает» до «умней»? — Это социализация. И все собственные этапы развития Федя исправно проходит под внушением извне, как сомнамбула.

И вышло, что общественное, хоть и впиталось в него, как говорится, с молоком матери, но не усвоилось. И все время идет в нем колебание между полюсами общего и своего. Учеба в школе — «скучно, но важно». Настя. Влюбился. Но «видел только её коричневую спину, разделённую надвое аккуратным рядом пуговок, и русый затылок». Институт. Корпение над чертежами и пьянки-девки. Работа, с которой он «приползал», чтоб «гарнитур...». Пенсия-отдых, и... все былое — фигня. Ни к чему, собственно, не прибился. И большого мира вокруг никогда не видел, и реальный вклад свой в него в виде потомков не замечает, и для себя, собственно, не жил из-за этой социализации.

Дед Семен, его антагонист из фильма «Земля» Довженко, съел яблоко, лег и умер с улыбкой, в яблоневом саду, среди детей и внуков. — Вот это таки — состоявшийся обыватель. Вот он таки — идеал Лиды Ночь (хоть, может, она этого фильма и не видела). А не Федя, так и не прибившийся ни к какому идеалу. Ее негативизм с Федей предполагает позитив к как бы имеющемуся в виду Семену.

 

И... От такого сальто прошлое мое суждение подтверждается сейчас...

2 июня 2005 г.

 

Я поставил дату, думая что закончил. Но на рассвете проснулся с пониманием, что неправ.

Этот сухой, скупой, бедный язык, простые короткие предложения уже сами по себе есть крик: «Люди! Дураки! А высокое?! А великое?! Разве вы — только для того, чтоб размножаться?!»

Луначарский разделил как-то великих людей на гигантов мысли, гигантов общественной работы, гигантов индивидуального «искусства жить» и гигантов углубленного переживания.

Хоть Федя и инженер, но совковый, тиражировал техническую отсталость (я сам был таким, знаю). Вон, «как бы поскорее в начальники отдела попасть», думал, а не о содержании своего дела, творческого, казалось бы, по самой этимологии слова (ingenious — изобретательный, не в отношении карьерного роста, конечно, изобретательный).

Вне специальности... Тень лишь мелькнула: «Иногда в компании попадались необычные ребята, и общение получалось интересным и даже интеллектуальным».

О Боге у советских обывателей даже на смертном одре не думалось...

Нравственность — сфера высокая, если не сатанизм и демонизм... Нечем было и там Феде похвастаться и поделиться. Послевоенное время, в общем-то, давало возможность мельчить.

Углубленные переживания тоже не удались. Настя? — Только «думал, что влюблён». Лишился невинности по некой спортивной мотивации. Первая жена? — «“Любовь!»...” — и он даже прикрывал глаза от стыда, вспоминая, с какой серьёзностью знакомил родителей и Люду». Как женился второй раз, даже не вспомнено. Жалеет, что изменял ей. Значит, и в изменах ничего стоящего. О детях — ни слова. И о внуках. Имен — нет — «всё неправильно делал».

И вот — бунт...

И я вспомнил экспрессионистский период Леонида Андреева, его «Жизнь Человека», эту воплощенную АНТИИЗОБРАЗИТЕЛЬНОСТЬ ради выражения.

Нет, Лида Ночь далековата кое в чем от Андреева. В пренебрежении конкретным, например, при выборе имен ее Федя, Митя, Настя, Люда, Маша (все без фамилий), дети и внучка (без имен) — менее условны андреевских Некто, Человек, Жена Человека и т.п. И все-таки что-то похожее есть. Все они — схемы, а не индивидуумы.

Однозначно подчинены мотивы сверхидее — обреченности. Даже рождение. Ну, в молодости все, вроде, хорошо. А уж смерть — хуже нет.

 

У Лиды Ночь:

«...и непрерывно орал».

«Выходные проводили вместе с однокурсниками, потягивая пиво и разговаривая. Иногда в компании попадались необычные ребята, и общение получалось интересным и даже интеллектуальным. Летом после сессии ездили на чью-нибудь дачу».

«— Дураки... — просипел неизвестно кому Федя, повернул голову набок и умер».

 

У Леонида Андреева:

«...и криком возвестит о начале своей короткой жизни».

«Входят соседи, одетые в яркие, веселые платья. Все руки у них полны цветов, травы, зеленых свежих веток дуба и березы. Разбегаются по комнате. Лица у всех простые, веселые и добрые».

«— Будь прокля... (Падает на стул и умирает, запрокинув голову)».

Оба доводят до космизма мироощущение, и оно пессимистично.

 

У Лиды Ночь:

«Огромный мир такой. Вот этот — вся земля, травка, птички, деревья. И вокруг него столько всего — и планеты разные, и звёзды. Безвоздушное пространство. Бесконечное. И внутри меня... — Тут он ненадолго застывал, словно прислушиваясь к чему-то <....> Не-е-ет».

 

У Леонида Андреева:

«...и в сонных таинственных грезах перед ним встает невозможное счастье. Ему кажется, что в белой лодке едет он с сыном по красивой и тихой реке. Ему кажется, что день прекрасен, и он видит голубое небо, кристально-прозрачную воду; он слышит, как, шурша, расступается перед лодкою камыш. Ему кажется, что он счастлив, и радость чувствует он — все чувства лгут Человеку».

Бытийные категории названы «в лоб»: время, законы мира, обязательная смерть...

 

У Лиды Ночь:

«Время идёт, не спрашивая нас. Оно не делает остановок по требованию».

«Это всё — часовой механизм».

«И им — умирать. Жалко их».

 

У Леонида Андреева:

«Неудержимо влекомый временем, он непреложно пройдет все ступени человеческой жизни».

«...он покорно совершит круг железного предначертания».

«...и его жестокая судьба станет судьбою всех людей».

 

И самый страшный закон — даже не закон смерти, а одинаковости жизней.

У Лиды Ночь:

«Вот... Оставил после себя наследников. А они после себя оставят. И те — тоже. И так долго-долго. Пока конец временам не наступит. Будет всё повторяться сначала».

«И у этих, — <...> родственников, — то же будет».

 

У Леонида Андреева:

«Да. Рожают и умирают. — И вновь рожают».

«...и во всем станет подобен другим людям, уже живущим на земле. И их жестокая судьба станет его судьбою».

 

Или даже еще хуже — бессмысленность течения жизни.

У Лиды Ночь:

«А теперь умираю и думаю: всю жизнь, получается, слепым дурачком прожил? Наверно».

 

У Леонида Андреева:

«...ограниченный знанием, он никогда не будет знать, что несет ему грядущий день, грядущий час — минута».

 

И если у обоих — бунт, то при чем просоветское мещанство как идеал Лиды Ночь?

3 июня 2008 г.

 

А при том же, при чем был ее бунт против акцента на внутренней жизни в рассказе «Сядь возле...», против не дающих просто жить репрессий в рассказе «Тридцать шестой». Мещанину нужно жить внешней жизнью и радоваться.

Среди внешних искусству причин, породивших когда-то экспрессионизм, был острейший социальный кризис. Для Леонида Андреева — русско-японская война, революция 1905 года и не относимое к социальному — смерть жены. Теперь, для Лиды Ночь, только из-за того, что она русская, ясно...

Среди внутренних для искусства причин появления экспрессионизма, была усталость от повышенной изобразительности импрессионизма, сомнительно-радостной эмблемы «века прогресса». Вот и ударились в изобразительную аскезу.

И когда читаешь знаменитого в свое время Леонида Андреева, его пьесу «Жизнь Человека» с ее вездесущей серостью, неконкретностью образов, однозначностью каждого слова, прорывающейся пессимистической космичностью, выпирающей бытийной категориальностью, то становится скучно читать. А элитарную литературу почти всегда трудно читать... И тут от скуки испытываешь муку, на которую и рассчитывал взбунтовавшийся автор.

Но пьеса Леонида Андреева длинна. Потому негативная сила вашего переживания велика.

А у Лиды Ночь рассказик коротенький. Не так надоедает... — Может, сила переживаний мещанина с просоветским менталитетом теперь не так ужасны, как сто лет назад? (Так сказать, рыночно ориентированный мещанин, пожалуй, и вовсе не убивается нынче...)

(И я, как всегда, не занимаюсь оценкой автора и произведения, а только — его интерпретацией...)

 

Так или иначе, мне видится некая возможность примирить свой первоначальный вывод о «Банальном рассказе» как о порождении идеала, скажем так, низкого чувственного, в принципе легко и быстро достижимого, в общем, обывательского (а читательское недовольство — от случившейся с Федей утраты любого идеала из-за акцента на социализации). И примирить это, вроде можно, с бунтом, как пишут об экспрессионизме, против чувства «неодолимой зависимости от социального бытия», контрастного, кризисного, как сто лет назад.

Остается одна нестыковка. Большинство-то экспрессионистов ужасались действительности с коллективистского, как сказать, полюса глядя. А Леонид Андреев и Лида Ночь — с индивидуалистического.

Так я чем могу себя успокоить? — Влиянием тех самых мимолетных НАСТРОЕНИЙ, о которых я писал вначале. Индивидуалистического настроения на вздымающей коллективистской волне критического реализма: «Андреев отходит от передовых традиций русской литературы» (БСЭ), потом возвращается. А Ночь, вообще-то отвергая индивидуалистическую ночь истории искусства (Мамлеева и солипсизм в рассказе «Сядь возле...») с позиции реалистического просоветского мещанина («земные мещане»), в «Банальном расказе» ополчается больше на социализацию, чем на безыдеальность Феди: не было б упора на социализацию, был бы Федя как дед Семен.

 

Все получилось очень сложно. И я извиняюсь. Но и простенький на вид рассказ Лиды Ночь совсем не прост на самом деле.

Впрочем, не исключено, что я опять не прав.

4 июня 2005 г.

Рассказы Лиды Ночь:
см. Приложение к статьям С.Воложина, текст в формате htm, размер zip-файла 57 Кб.

Статьи С.Воложина (указаны авторы рассматриваемых произведений):

С. РублеваЕ.ПетуховаЕ.БарановаИ.Мень / Н.БалуеваЕвг.БатуринА.ФроловМ.МосулишвилиД.РасуловаН.ТарасовА. КривецкаяЮ.ДобровольскаяЛ.ГалльЕ.МосквинВ.ВладмелиА.КоваленкоТ.КалашниковаМ.БеленькийИ.ПильИ.БережкоА.Блэкбек —  М.Ефимкин — Л.Ночь — А.ПетрушинЕ.АлымоваМ.Золотаревская

Эссе

Приложение к статьям Соломона Воложина. Текст в формате htm, размер zip-файла 72 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

«Избранные эссе-2». Е-книга  в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1000 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

«Избранные рассказы 2005». PDF, 1000 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

«Зимний дебют 2004-05». Е-книга  в формате PDF в виде zip-архива. Объем 980 Кб

Загрузить!

Всего загрузок:

Подробнее определение пола ребенка для девушек.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com