ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Соломон ВОЛОЖИН


ЕСЛИ МАКСИМИЗИРОВАТЬ...

Рецензия на рассказ Т.Калашниковой «Я — счастливая»

Он высоко ноги поднимает

И вперед стремительно летит,

Но как будто что-то вспоминает

И назад, как в прошлое, глядит.

А. Кушнер. Античная ваза. 1967 г.

[После краха хрущевской оттепели]

В молодости книги Плеханова научили меня, что искусство это то, что обиняками выражает огромности. Вернее, Плеханов их называл общественным началом. Потом я это для себя переназвал идеалом. Он огромен для автора, даже когда тот мизерный обыватель. А для воспринимающего произведение — если воспринимающий чуток и терпим, — кем бы он ни был, хоть признанным героем, идеал обывателя для такого воспринимающего тоже будет — хоть на миг — огромностью.

И вот передо мной рассказ Татьяны Калашниковой «Я — счастливая». И «я» этого рассказа, Рита, — несчастна. При всех удачах ее личной жизни. И красивая она. И внимание ей оказывали многие. И замуж она вышла удачно — за надежного, никогда не изменяющего и не бросающего ее человека. И дочка у них хорошая. И любовник долго был всегда рядом. А и нет теперь — «это <...> разумно, лучше для <...> обоих». И верный муж рядом. И всего лишь «чувству больного человека» противопоставлено практическое здоровье этой женщины.

А счастья нет.

И я смею подумать, что отсутствие личного счастья выражает, — пусть автор этого и не осознает, — массовое вокруг несчастье теперь, разлитое в нашей многострадальной родине, бывшем СССР. И огромное несчастье это — симптом гибели. Не страны-преемницы СССР, России. Россия-то останется. Название такое — останется. Как самоназвание героини рассказа «счастливая» остается и для нее, и для окружающих. Гибнет самобытная российская цивилизация. Гибнет идеократия (как выразился Кожинов), составлявшая стержень страны сотни лет. Идеократия... Третий Рим Московии... Самодержавие, православие, народность Российской империи... Коммунизм СССР, авангарда человечества. Гибнет государственное образование, всегда до сих пор чувствовавшее себя воплощением самой лучшей в мире идеи. И зачем жить, если не ради такого самого лучшего. И вымирает Россия. Быстрее, чем какая-нибудь другая страна.

И Таня Калашникова это смутно чувствует и по-женски и художественно выражает. Мыслями героини о своей женской судьбе, об осени жизни, об осени в природе, о былой весне и лете.

«Рита, если бы все люди были такими “плохими”, как мы с отцом, мир был бы близок к совершенству». Мамины взрослые речевые обороты были не совсем понятны мне тогда, но слова эти я запомнила на всю жизнь...»

А вся жизнь ввергала Риту (как, очевидно, и ее родителей) в разочарование за разочарованием. В заставлявших кушать родителях. В заставлявших страдать партнерах романов. В муже. В любовнике. В своем здоровье.

Было б занудством параллелить с ритиными и развертывать аналогии общественного разочарования в мире, близком к совершенству. В мировой революции. В Сталине. В реальном социализме. В перестройке. В демократии.

Повторяю, Калашникова неосознанно выполняет социальный заказ своей эпохи. Но она его выполняет и оказывается даже злободневной. Ибо гибнет-то самобытность России, гибнет под аккомпанемент попыток средств массовой информации внушить ей, что страна возрождается.

Вот и в природе так...

«Пожалуй, это был один из тех последних теплых осенних деньков, когда предчувствие долгой суровой зимы выманивает нас куда-нибудь в парк...»

Так начинается рассказ «Я — счастливая». И весь рассказ состоит из слежения за самообманами в жизни, точнее, за навязанными обманами. Рите-то хотелось оценить родителей плохими, а они навязали ей противоположное мнение:

«...говорила себе: «Я — счастливая! Такие родители!..» Ей казалась ее прическа неподходящей, «а тогда нравилось, модно было. И другим нравилась, многим нравилась. Сколько сказочных комплиментов...»

Определившим ее замужество качеством Анатолия, трезво говоря, было: «Постоянен во всем. Консерватизмом это называется...» Но обывательское общественное мнение, — а что ж еще?— заставило ее и тут подчиниться: «Великолепное, я вам скажу, качество...» То же и с чувством греховности супружеской измены: «Типичная ситуация: лучший друг мужа — любовник жены». Опять общественное мнение определяет: типичная ситуация... Значит, хорошо. «Любовник <...> всегда рядом. Я — самая счастливая». И потом, что любовник женился и уехал в другой город, — тоже, мол, хорошо.

И все — фальшь. И гнетет.

Как гнетет это российское телевидение, его три главных канала, этот Путин там, приводящий к порядку всего лишь ошибающихся министров.

«Я — счастливая. У меня хорошая семья. Мы столько лет вместе. А если что-то иногда и не клеится, так ведь жизнь...»

Нет, нет, ребята, все не так!

Все не так, ребята! —

на свой лад в свое время и о своем времени «поет» Татьяна Калашникова своим рассказом.

Только если Высоцкий, в надежде, авось кривая вывезет, рвал голосовые связки, ЗНАЯ, куда б — хорошо — чтоб кривая вывезла, то Татьяна Калашникова не знает. Похоже, что в зиму, в старость и смерть везет кривая. И потому этак все под сурдинку у нее. Как в «один из тех последних теплых осенних деньков».

* * *

Я думал, что закончил статью. Подобрал ей эпиграф. Такой:

Вот так закончится мир,

Вот так закончится мир,

Вот так закончится мир,

Не взрыв, но всхлип.

Т.С. Элиот. Полые люди

И вдруг понял, что поддался на однобокое прочтение произведения.

Ведь — вполне в соответствии с открытой великим Выготским психологической основой художественности — перед нами в рассказе Калашниковой налицо дразнение чувств читателя противоречивыми элементами. То перед нами иллюзия, то прозрение. Рита то счастливая, то несчастливая. Не во времени ее думания о прошлом, и не во времени ее прошлой жизни. А во времени чтения читателем. То читателя автор уверяет в одном, то в другом.

И так случилось, что под конец писания своей статьи я подпал под влияние одного из противочувствий, минорно-трезвого. Но есть же еще в рассказе возбудитель и другого, минорно-иллюзорного (потому «минорно-», что о прошлом речь). Оба — по поводу достигнутого Ритой в свое время. И обе эмоции — минорные, отрицательные.

А как заметил другой великий, Гуковский, «эмоция в искусстве — тоже идея, ибо эмоция дана не как самоцель, а как ценность: положительная или отрицательная, — как эмоция, подлежащая культивированию или, наоборот, подлежащая вытеснению. Тем самым произведение содержит оценку эмоций, а значит и идею эмоций».

Так вот, если вспомнить, что, по Выготскому, противочувствия взаимоуничтожаются от столкновения, что чаще всего бывает в конце —

«— Я — счастливая, — еле слышно произнесла Рита, обращая взгляд куда-то к верхушке старой рябины, слегка сгорбившейся под весом густо насаженных на ее ветви сочных гроздьев, и грустная улыбка на мгновение расправила глубокую морщинку хмурости, поселившуюся над левой бровью Риты пару лет назад»... —

 ...то возникнуть должен был катарсис. Нечто третье, отличающееся от породивших его противочувствий иллюзии и прозрения. Это третье во многом подсознательное. Но, будучи осознанным, оно может быть сформулировано словами как художественный смысл произведения.

И я понял, что столкновение иллюзии о достигнутом с прозрением о достигнутом дает мечту о недостижимом, что и даст вытеснение отрицательных эмоций. Это — идеал. Вроде эллинского идеала золотого века в прошлом. Вроде христианского идеала о загробной жизни после Страшного суда в сверхбудущем. Вроде атеистической веры в человечество. Вроде смутной надежды, что Россия вдруг да не переродится в придаток Запада.

Да простят меня читатели и Татьяна Калашникова за такую максимизацию, может, претящую им.

11 февраля 2005 г.

Максиморум
(о рассказах Т.Калашниковой «Хорошо, что есть боги», «Где мы?»

В эпоху постмодернизма большое значение его адепты придают случайности. И в этом большая мудрость, конечно же. А случайность влечет за собой непредсказуемость. И непознаваемость. И веру с суеверием. И тревогу. В общем — правду жизни. Трагической жизни, если по какому-то большому счету. Уж во всяком случае — драматической.

А я люблю загонять себя в тупик. Тем, хотя бы, что, исповедуя идею закономерности развития искусства и оказываясь в контрах со сказанным в предыдущем абзаце, я нарочно нарываюсь на проверки своих предыдущих выводов о художнике имярек. Идеалы ж, мол, меняются тоже закономерно. И если мало времени прошло между написанием разных произведений, то идеал, вдохновивший их автора, должен совпадать.

И вот мне захотелось проверить еще на каком-нибудь рассказе Татьяны Калашниковой, верно ли я недавно вывел, что у нее есть глубина, связанная с нынешним состоянием ее родины, раньше называвшейся СССР.

Это и моя родина. И из-за какой-то оптимистической сущности ее, когда та рухнула, я вдруг прочувствовал (раньше как-то мимо пролетало) слова из одного гениального (вполне постмодернистского!) стихотворения Тютчева — «свой подвиг бесполезный».

...Природа знать не знает о былом,

Ей чужды наши призрачные годы,

И перед ней мы смутно сознаем

Себя самих — лишь грезою природы.

Поочередно всех своих детей,

Свершающих свой подвиг бесполезный,

Она равно приветствует своей

Всепоглощающей и миротворной бездной.

Оказалось, что я не ощущал свою жизнь в СССР подвигом. Я, да и все мы, большинство, во всяком случае, жили в неком раю на земле. Того не осознавая. (Хоть меня, например, КГБ преследовал.)

Меня, скажем, ужасал у знакомых, эмигрировавших в Канаду, оптимизм по поводу того, что работу там найти можно, не в одном, так в другом городе... Жить — кочуя.

У Игнашки (его «стри», видно — street, раз через пять слов стоит «погуляй»), в рассказе «Хорошо, что есть боги», мама потому, наверно, и не живет с ним, что устраивается по необходимости вдали от сына. По жестокой необходимости подвига, чтоб просто жить. И Игнашка, как когда-то мои эмигрировавшие знакомые, перестал плакать, что «мама приезжала редко».

Он многого не понимает, Игнашка. А рассказ у Калашниковой ведется от его имени. И рассказ обращен к взрослым, которые все понимают. — Образуется поле напряжения, знаменитые противочувствия, по Выготскому, психологический признак художественности. Но главное — не этот головной расчет. А тот катарсис, который вас охватывает в конце рассказа, при прямой сшибке логики ребенка с подразумеваемой логикой взрослого:

«Если Бог — самый главный для бабушки, а бабушка — самая главная для меня, значит, она — тоже бог. Но ведь боги не умирают. Значит и бабушка никогда не умрет. Как хорошо. Хорошо, что есть боги...

— Бабушка, бабушка всевышняя, не оставляй Игнашу, будь ему опорой... — тихо повторял Игнаша, засыпая на любимой цветастой подушке».

Что ж катарсис делает, помимо того что сдавливает нам горло? Он нам еще смутно говорит, что нехорошо то жизнеустройство, что делает жизнь такой неуютной. Нет, не общечеловеческие ценности невольно утверждает автор. Как ни сильна глобалистская тенденция в мире, цивилизации еще не сошлись. И та, из какой родом Калашникова, еще сохранила какие-то ценности погибшего государства, сама же художница — раз все еще пишет на русском — имеет к ним еще какое-то отношение, ТАК испытывая наше сокровенное мироотношение. Автор все еще противостоит тенденции постмодернизма, как сама Россия все еще сохраняет некую оппозицию Западу.

* * *

То же, собственно (хоть тут оно и очень неявно), можно усмотреть и в другом рассказе — «Где мы? (Зимний сюр)».

Имя героини нерусское — Тейе. Но она, видно, все же из СССР: «Но неужели мой внутренний компас, не подводивший меня даже в глухих таежных лесах во время туристических походов, «заржавел»? <...> Ничто не вечно. Старею, наверное». Есть, конечно, на планете тайга еще и в Канаде. Но... Какой-то тоской тянет от сюрреалистического стечения приключений раскосой героини. Она заблудилась в небольшом городке. Попросила указать дорогу... Проснувшись от мимолетного сна, вспомнила, что случился интим... Партнер исчез. Какая-то Майя... Развод ее с... любимым мужем, Глебчиком... Тейе выбралась из городка. На заправке видит раскосую женщину и слышит отвечающий той знакомый мужской голос, откликнувшийся на имя Глебчик и назвавший окликнувшую Май... Видно, у Тейе случился сон наяву. От одиночества. Люди сошлись — разошлись. Все — случайность. Как сон. Постмодернистское: «Неужели нас нет? Милый, где ты, где?» — заключает первую часть. Сон наяву — вторую. А название рассказа «Где мы?» как-то невольно предполагает ответ: «В эмиграции».

Тоску по родине и ее нравам я ощущаю в сюре, дурном сне, развертывающемся в этой эмиграции.

05 мая 2005 г.

Еще максиморум

Открыть вам, читатель, редакционную переписку о Калашниковой?

Я получил возражение, что в ее рассказе «Хорошо, что есть боги» слова Игнашки: «Ба, ба, стри, стри», — это не об улице (street, street), а о пустой тарелке (смотри, смотри). И тогда вся прелесть догадки о глубине рассказа (об эмиграции и бывшем СССР) в статье пропадает...

Пришлось дописать в рецензию про «погуляй» через пять слов после «стри», а также возразить, что Игнашка не ахти какой едок, раз бабушке приходится хитрить, чтоб он ел, и интереснее ему улица, мальчишки и «войнушки», что и отразилось в немедленной после опустошения тарелки просьбе о награде — улице.

Как же я обрадовался, когда следом появился новый рассказ Калашниковой — «Еще одна зима». — Я ж могу еще раз рискнуть и проверить правоту своих суждений об этом грустном авторе.

Итак.

Перед нами, как и всегда у Калашниковой, столкновение противочувствий от картины пробуждающейся весной природы и от кончающих жить на свете льда на реке и «тронутого сединой, человека» на берегу ее.

Художественность, по психологическому критерию Выготского, налицо. А определенности, что речь — о нынешней Канаде, а не о бывшем СССР, нету. Разве что подпись под миниатюрой: «Апрель 2005, Оттава». И тогда понятно, что тихую грусть нужно отнести на счет все же бывшего СССР.

Но грусть заявлена ж в прямой речи «персонажей» и в заголовке. То есть «в лоб». А значит — художественный смысл не в ней.

Видно, он в смирении.

Грустно лишь, что до этого дошел умом, а не чувством...

 

Зато войдите в ссылку «Стихи», цикл «Возвращенцы». И вы рыдать, может, будете, если вы сами эмигрант.

12 мая 2005 г.

Рассказы Т.Калашниковой

Статьи С.Воложина (указаны авторы рассматриваемых произведений):

С. РублеваЕ.ПетуховаЕ.БарановаИ.Мень / Н.БалуеваЕвг.БатуринА.ФроловМ.МосулишвилиД.РасуловаН.ТарасовА. КривецкаяЮ.ДобровольскаяЛ.ГалльЕ.МосквинВ.ВладмелиА.Коваленко — Т.Калашникова — М.БеленькийИ.ПильИ.БережкоА.Блэкбек —  М.ЕфимкинЛ.НочьА.ПетрушинЕ.АлымоваМ.Золотаревская

Эссе

«Избранные эссе-2». Е-книга  в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1000 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

«Избранные рассказы 2005». PDF, 1000 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Электрокамины с эффектом живого огня dimplex opti myst.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com