ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Андрей ВЕТЕР


ЧУВСТВЕННОСТЬ ОДИНОКОГО ГОЛОСА

 

«Как хорошо было читать эти книги, но зачем нас спрашивали? Разве я могу рассказать своими словами, кто был Евгений Онегин? Нет, конечно. Я могу скучно повторять, что написано о нём в учебнике, и я повторял «без божества, без вдохновенья». Ещё мучительнее были сочинения... Обычно я чувствовал себя просто преступником перед Пушкиным, Лермонтовым и русским языком. Пишешь иной раз с вдохновением (то есть «пленной мысли раздраженье»), а знаешь, как ни старайся, улики будут и ты получишь три, четыре. Когда ты получаешь пять, ты горд и важен, но счастлив ли ты? Напишешь сочинение и сразу садишься на скамью подсудимых. Несколько тревожных дней ожидания — суд идёт! Первый приговор — опять четыре! Второй приговор — твоё сочинение читают вслух как лучший образец ловкого мошенничества чужими фразами, оправданного нашей посредственностью. Что за мука? Зачем? Я хочу быть Моцартом, а не Сальери».

 

Это строки из книги «Весенний август» Петра Киле, из его воспоминаний о детстве, школе, любви. Книг о том времени много, редкое произведение «зацепит» чем-нибудь особенным, обратит на себя внимание. Пётр Киле вроде бы не рассказывает ничего особенного, но повести его настолько пронизаны глубинным чувством нежности по отношению ко всем персонажам, что книга приобретает неповторимый колорит. Скучная и невзрачная повседневность у него соседствует с тончайшей романтикой, заурядные бытовые сцены пропитаны всепоглощающей чувственностью.

Чувственность в произведениях Киле исключительно сильна и важна, хотя вовсе не первостепенна. Она витает даже в детских разговорах.

 

«Вечером Дени варила ужин, а Аня и Боло купались... Было чудесно. Боло говорил, что любит её, Аня утверждала то же самое.

И он спросил её:

— Почему ты не хочешь?

— Мы ещё маленькие, — отвечала Аня.

— Я выше Мапа, ты выше Дени, — говорил Боло.

— Я не жена тебе.

— Так будешь. Я уже достаточно взрослый, чтобы прокормить жену.

Аня смеялась.

— Но кто нам поверит?

— Поверят, — говорил он, — если у тебя родится ребёнок.

— У меня ребёнок? С ума сошёл!

Боло упорно продолжал:

— Люди становятся взрослыми, когда у них появляются дети.

— Но я не хочу стать взрослой».

 

Девочка не хотела повзрослеть. «Удивительно, как хорошо ей быть школьницей. Она родилась быть школьницей», — нежно восхищается ею Киле. И в то же время он подчёркивает, что в Ане жило чувство совсем не девчоночье. Она с замиранием сердца смотрела на женщин, испытывая совсем не девичий восторг. «А ещё лучше — глядеть на учительниц. Одна моложе другой, одна красивее другой. Как они прекрасны, думала Аня с испугом. Разве можно иметь такие прекрасные глаза? Такие стройные ноги? А голоса, голоса?»

Киле сумел каким-то необыкновенным образом донести своё глубинное восприятие женского начала. Он с замиранием следит за обликом женщин, за их поведением, его душа, похоже, восторгается самой мыслью о том, что в природе существуют женщины. Нежность, с которой он описывает их, беспредельна.

 

«Лена шла рядом со мной и молчала. Вернулись в Орон мы ночью... Лена зажгла керосиновую лампу в летней кухне и занялась разделкой рыбы. В полночь пять кетин уже лежали в бочке, густо посыпанные солью. Она была деловита, но мне казалось, что глубоко несчастна, или я был глубоко несчастный. При тусклом первобытном свете керосиновой лампы я пускался в рассуждения о возможности дружбы, любви между нами. Ленка слушала меня внимательно, иногда искоса взглядывая на меня или сдувая локон со лба, нож в её маленьких руках ходил безостановочно, вспарывая полное брюхо кеты, вынимая прозрачную груду розовой икры. И было странно, как будто мы бедны, мы живём в тесной мазанке в полутьме, может быть, одни на земле».

 

Порой кажется, что соседство таких вещей как «груда розовой икры» и прочие детали быта должны опрокинуть лиричность повествования, замазать его плотным слоем жира, но нет, никуда не девается умение автора воспринимать переливы красок, несмотря на плотное давление атмосферы традиционной жизни, полной смрадного запаха рыбы, керосина и просёлочной дороги, залитой грязью.

 

«Я стоял, прислонясь к стене дома, лицом к закату, а напротив через высокую фасоль с малиновыми и фиолетовыми цветами темнел дом, где жила Ленка. Одним окном он глядел на меня, чистый закатный свет проникал в другие окна — я видел этажерку с книгами, ковёр на стене — аппликацию с жёлтым тигром. Казалось, я вижу какую-то неземную цивилизацию.

Когда возникало пламя у виска, я не выдерживал и срывался бежать. Это случалось чаще в сумерки, если я один дома. Я бежал по дороге, словно куда-то спешил. Меня окликали — Филипп! У меня пот на лбу, я не могу ответить, я бегу, сгорая от стыда, что мне так страшно. Однажды я встал и ушёл с урока. Все засмеялись. Кола Николаевич кричит — сейчас же вернись в класс! Я уже не слышал его, и что такое урок арифметики по сравнению с безмолвием Вселенной, где я летал, приближаясь к бушующей звезде и удаляясь...»

 

Мне до сих пор не верится, что эти слова могли быть опубликованы в советское время, такое стойко нетерпимое к внутреннему порыву к свободе. А что такое ощущение безмолвия Вселенной, как не ощущение себя как части огромного Целого, не имеющего ничего общего с государственными границами и узконаправленными лучами идеологии и морали? Филипп «однажды встал и ушёл с урока», не обращая внимания на окрик учителя. Его звала к себе Мать-Природа, голос которой куда значительнее голоса школьного учителя.

 

Герой «Весеннего августа» терзается: «Я несомненно сплю, и всё это снится мне... Когда и где успел я заснуть? Или я всё-таки еду на оморочке читать лекцию? Или я каким-нибудь образом заехал совсем не туда, не попал ли я в потусторонний мир, существование которого начисто отрицал вчера на лекции в родном селе?» Он находился в привычной среде лесных зарослей и водной глади реки, но всё вдруг показалось ему непривычно-таинственным, потому что перед ним возникла девушка, которая «глядела на него прямо, без испуга, смущения и смеха, с затаённой открытой улыбкой красавицы себе на уме. Вокруг — куда ни глянь — вода, мирная и пугающая стихия»... Пугала его и девушка, глубину природы которой никогда не постигнет мужской ум.

Для персонажей Петра Киле женщина являет собой источник бесконечных загадок и источник неисчерпаемого восторга. Дух женщины — неотъемлемый спутник мужчины, даже если женщина не есть любовница, не есть сестра или мать. В произведениях Киле женщина окутывает мужчину своей душой, незаметно перерастающей в плоть, в реальное присутствие. Женщина колдует, завораживает, приковывает к себе, заставляет любить себя, каким-то непостижимым образом превращается в надёжнейшую опору...

 

«Милая Аня! Мягкость и женственность её движений он всегда отмечал, он помнил её совсем ещё юной девушкой, она была красива... И ему показалось странно, что он, собственно, никогда не был влюблён в неё, как влюблялся в мимолётных грёзах в молодых женщин. Правда, между ними всегда были своеобразные отношения. Мальчиком он смотрел на неё, как на взрослую сестру. Она делилась с ним своими знаниями по ботанике и истории, мечтала о будущем, о любви и замужестве... Потом она училась в городе, и что-то светлое появилось в её облике. Аня всегда была в его жизни. Как так? они не виделись годами. Между тем всякий ответственный период своей жизни он оказывался как бы под опекой Ани, то есть делился с нею своими сомнениями и неясными планами, и Аня с изумлением отмечала его рост, как бы обозначала вехи его внутреннего развития, о чём ему самому было трудно судить. И хотя Аня не давала ему никаких серьёзных советов, такого рода признание с её стороны всегда действовало на него благотворно. Теперь же Аня восхищалась и хвалила его намеренно, и он чувствовал это, но слушал с интересом и волнением».

 

И в следующем абзаце — другая женская магия (или коварство чувственности?):

 

«Аня пошла немного проводить его и на просёлочной дороге, где с листьев капала дождевая вода и лучи солнца пронизывали мокрый лес, она неожиданно сказала:

— Володя, обещай мне, что ты не женишься на Соне!

И взглянула на него открыто, с тем нежным обаянием смущения и вызова, что делало её столь привлекательной и живой».

 

Киле обладает редким качеством сказать о женской магии исключительно точно, но без попыток надавить на абстрактную поэтичность.

 

«Из её глаз струился чёрный, вместе с тем ослепительный поток света. Я молча щурился, как летом над светлой водой. Вот она притушила блеск глаз, тихонько поцеловала меня в щёку и села за стол. Уля изменилась. Исчезла в ней вчерашняя школьница, она сидела оживлённая, даже как будто легкомысленная, щёки её горели, глаза сияли тихой задумчивой лаской. Моя жена».

 

Насколько восхитительно сказано: «щурился, как летом над светлой водой»! И это — о женском взгляде! Было ли такое в литературе? Какая силища восприятия! Не удивительно, что дальше герой сразу видит её воплощением лучшей из лучших женщин, величественная и чувственная тень которой будет окутывать его всегда: «Будут меня любить или нет, будет ли у меня другая, пусть самая лучшая женщина в мире, я буду жить с нею во все мои счастливые минуту, она во мне как прообраз всех женщин, давно умерших или будущих, вымышленных или полных жизни теперь».

И при этом простое объяснение между мужчиной и женщиной, которое кому-то может показаться даже циничным:

 

«— Филипп, — она снова подошла ко мне, — я хочу, чтобы ты знал. Ты всё поймёшь, как следует... Беды тут нет и вины моей нет... Серёжка... Я с ним жила... Это было давно...

— Ну, вот! — сказал я.

Она засмеялась и со слезами на глазах обняла меня за шею».

 

У Киле никогда нельзя понять, как, впрочем, и в жизни, кто есть кто и кто есть каков по своей сути. Персонажи Петра Киле не вдаются в «тонкости». Они просто любят. И этим они, пожалуй, превосходят всех персонажей советской литературы. Герои повестей Киле любят то, что предстаёт перед ними, любят, восхищаются, поэтизируют. Они ничего и никого не ругают, грязь ли вокруг, темень, теснота ли. Иногда создаётся ощущение, что они любят всё без исключения. Какой бы жизни ни была, они готовы принять её полностью. А что касается женщин, то для них — это самое главное, что достойно внимания, уважения и поклонения...

 

«Я медленно прошёл через школьный двор, скользя в моих ботинках, и вошёл со вздохом в тёмные сени с пустыми рядами раздевалки. Стук моих ботинок раздавался по всей школе... Я стоял в коридоре на первом этаже, а Уля в чёрном пальто и чёрных сапогах спускалась по деревянной лестнице. Она первая увидела меня, улыбаясь тихо, одними иссиня-чёрными прекрасными глазами, а потом, слегка откидывая голову в мохнатом платке, сине-розовом, нежном, раскрыла рот от удивления... Казалось, спускаясь по лестнице, она пела...»

 

Выросшие во времена строгой советской эпохи, персонажи Киле порой позволяют себе суждения, имеющие скорее сходство с мыслями Генри Миллера, воспевающего восторженность плотской любви:

 

«Он сказал, как о чём-то очень важном, что будет помнить о ней, как о первой женщине в его жизни, если...

— Как о первой женщине? — засмеялась она. — И только?

— Разве этого мало?»

 

Для молодого человека, наполненного мировосприятием Петра Киле, этого не только не мало, но более чем достаточно. Соприкосновение с женской природой! Он не может представить ничего более значимого для физической жизни юноши. «Вспоминать о тебе как о первой женщине! Разве этого мало?!» Только ханжи способны видеть в этих словах нечто оскорбительное, отбрасывая само чудо человеческой природы, способное дарить людям восторг и наслаждение...

«Суеверие рождает желание», — говорит Пётр Киле. Он полон желания любить, полон желания соединиться со своими возлюбленными, слиться в единую субстанцию, отрешившись от привычных форм, потеряв себя. Но это соединение возможно лишь единственным путём...

 

«Я трогал её колени в чулках, сначала робко, а потом, пугаясь своей смелости, пустил руку под её платье. Уля взяла мою голову обеими руками и прижала к своей груди. Я весь ушёл в неё. Прошла целая вечность.

Руки мои достигли и коснулись её голого тела между линией чулка и штанишками, и мы оба вздрогнули, как от землетрясения. Мне казалось, я коснулся голыми руками магмы Земли. Более сосредоточенного чувства счастья я ещё не испытывал».

 

И всё же душа просит чего-то более значительного! Душа требует не только магии женского начала, но магии самой жизни. И тогда у Киле заходит речь о творчестве, своём или чужом, но о творчестве. Многие из его персонажей находят забвение в литературе. Что делать, вопрошает он, когда жизнь стискивает безжалостно, когда пытается подавить обыденностью?

 

«Не испугаться, не оглянуться — идти прямо вперёд своей дорогой, и тогда призраки, посылая вслед за тобой глухие проклятья, отступают. Я понимаю, все художники — и Гоголь, и Толстой — были всегда в борьбе с дьяволом. В искусстве, конечно же, есть нечто дьявольское — это магма человеческой психики, всё от неё, из этой бездны, и туда уходит, но победа искусства — это победа человека над дьяволом. Подлинное искусство — всегда победа».

Беглые заметки на полях

Интеллектуального кино не существует

Чувственность одинокого голоса

Проза — Критика, рецензии

Что нужно знать про фасадную плитку под камень.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com