ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Александр КОСТЮНИН


Об авторе. Содержание раздела

ВОЗДУШНЫЙ ЗМЕЙ

Рассказ из цикла «Двор на тринадцатом»

 

В неизвестность первые шаги...

Шаги из детства — в бесконечную туманную даль.

Путь этот проходит сквозь поток событий, чередующихся, словно в калейдоскопе: горьких и сладких, грустных и весёлых, радужных... Разных!

 

В городе появились первые троллейбусы. Я называл их «рогачи». Они разворачивались на конечной остановке, недалеко от Танка. Первый раз на диковинном транспорте я прокатился с отцом. Мне всё понравилось: как кондуктор отматывает билеты из сумки на животе, переходя по просторному салону от одного пассажира к другому; какие блестящие в троллейбусе поручни, широкие мягкие сиденья и большуханские стёкла, точно в аквариуме; топливо не заливают — а Он везёт и везёт, да ещё и электричеством в высоких проводах потрескивает. Я сдвинул козырёк кепки набок, прижался лицом к стеклу-перегородке, расплющив нос — наблюдал, как водитель рулит.

Я очарован...

Добрая тётенька-кондуктор в умилении засмотрелась на меня, и неожиданно предложила:

— Малец, ты приходи, когда хочешь, покатаю!

На следующий день родители — на работу, а я нарядился, будто праздник, и — на остановку. Стою, высматриваю нужный троллейбус. Их много... Один придёт — другой уйдёт. Один придёт — другой уйдёт. Вытягиваю шею, глазею по окнам, ищу свою тётеньку. Подойти к другим и навязываться... не смею. Жду, когда меня узнают, окликнут. А доброй тётушки всё нет и нет. Приволок деревянный ящик, сел на него, кулачок — под щёку. Пригорюнился. Захотелось есть. Терпел, терпел, сколько мог, домой побежал. На другое утро опять пришёл. Такой зуд одолевал: прокатиться на троллейбусе...

Целую неделю ходил по утрам на остановку, как на дежурство. Ждал знакомую кондукторшу, но так её больше и не увидел...

 

В детстве я был нерешительным, робким. Часто плакал. Даже если чего-то хотелось очень сильно, терпеливо ждал, просительно, по-щенячьи заглядывая взрослым в глаза. Не любил себя за это, да что толку.

Мне казалось, я никогда не стану смелее.

 

До переезда на Тринадцатый мы жили у бабушки в Сулажгоре. Городской микрорайон этот больше смахивал на деревню. Бревенчатый бабушкин дом — «хоромы», как уважительно величали домашние, — стоял на горушке. У неё и хозяйство деревенское: кролики, курицы, кошка, собака. За домом — огородище: с картошкой, морковкой, редиской, укропом, лучком.

Сверстников по соседству не было. В друзьях у меня ходил лишь мальчишка на год младше. Мы с ним всё мечтали найти клад и купить гору «петушков». На поиски отправлялись к автобусным остановкам, забирались под деревянный настил, искали оброненные монетки. Сквозь щели в досках дневной свет еле пробивается. Подолгу кряхтим, ползая в тесном пыльном пространстве. Если народ ходит по остановке, затаимся, чтобы не выдать себя. (Доски прогибаются над головой, сверху сыплется песок — лежим, не дышим.)

Добыча бывала разной. Сразу после зимы, когда таял снег и земля подсыхала, мы собирали мелочи по целой горсти. Полная жменя копеечек, трёхкопеечек, пятачков. Выбираешься оттуда грязный, как чёрт, и довольный, если нашёл. Считать не умели, и все монетки кучкой относили в магазин в обмен на леденцы. Эти остановки служили нам копилочками. Как-то раз нам страшно повезло: у самого магазина, в траве мы нашли мокрую красную денежку с портретом Ленина. Разделили по-честному: одну половинку я оторвал ему, вторую взял себе. Тратить сразу не стали, решили копить на велосипед...

Каждое лето к бабушке на каникулы приезжал мой двоюродный брат в нарядной плюшевой кепке. Он был старше меня на два года, но важничал на все четыре. Со мной совсем не играл. Я невольно тянулся к нему, а он знай посмеивался:

— Тюля!

Однажды брат взял из кладовки дедушкины инструменты, старую газету, с кухни — нож и унёс всё в сарай. Слышу, что-то мастерит: пилит, стругает. Пытаюсь приблизиться — шикает. Закончив работу, выносит из сарая непонятную хрупкую конструкцию из реечек, обтянутых газетой, с длинным расщеплённым лыковым хвостом-мочалкой. Теряюсь в догадках: что это? Идёт на пустырь. Я — поодаль, следом. Разбегается, подняв таинственный аппарат вверх, и внезапно... тот, словно живой... взмывает в воздух! Управляя длинной нитью, брат то отпускает его ввысь, то придерживает, подтягивая к земле. Издали смотрю, как в вышине планирует причудливый белый прямоугольник, как взбирается он в небо по невидимым ступеням.

Длинный хвост с бантиком на конце красиво вьётся по воздуху.

 

Мне тоже хотелось так бежать, удерживая шнур...

Навстречу ветру!

Дома от отца узнал я имя ускользающей в небо Тайны...

 

В августе брат засобирался в свою... Кандалакшу... говнялакшу. Едва дождавшись, когда за ним хлопнет калитка, я кинулся в сарай... Чудо-крыла нигде не было! Обыскал каждый уголок и вдруг... наткнулся... на растерзанную птицу.

Я смотрел на брошенные обломки... Себя было жалко. Слёзы стояли в глазах.

Мечта запустить в небо воздушного змея с тех пор не отпускала меня, преследуя даже во сне.

 

* * *

 

В город, на Тринадцатый, мы переехали, когда мне исполнилось шесть лет.

Квартиру нам выделили в деревянном двухэтажном доме по шоссе Первое Мая: с отдельной кухней, водопроводом, с газовой колонкой. У нас, как у буржуев, появился свой туалет и целая комната на четверых: мама с папой и мы с сестрёнкой. (Брат Игорь появился через год.) Теперь это — только наше жильё. Вот бы такую квартиру, да жить рядом с бабушкой... Там всё знакомое, родное.

В новом дворе я никого не знал, чурался и летом с утра до вечера пропадал в Сулажгоре, в деревне. Бабушка жила с дедом, но я считал, что она главнее, и шёл в гости к баушке. А ещё там была собака. Дома мать не разрешала заводить, как ни канючил. Спаниель Тихон отогревал мою душу. Окрас у него чёрный с белыми пятнами. Издалека заприметит меня в начале улицы — летит навстречу со звонким радостным лаем, уши на бегу треплются. В дом прошмыгнёт между ног, заглядывает преданно в глаза и барабанит хвостом-обрубочком по фанерному шкафчику, быстро-быстро: «ту-ту-ту». Моё сердце восторженно вторит в ответ: «тук-тук-тук».

Мы с Тишкой дружили — не разлей вода.

 

Как всегда, лето закончилось быстрее зимы. Началась учёба. Из школы вернусь и сижу дома, грущу.

Двор для меня был чужим. Холодным. Неуютным. Опасным.

Зимой из окна с завистью наблюдал, как ребята играли в снежки, строили крепость, прыгали с крыш сараев в сугробы. Им развесело... Хотелось к ним, но я боялся: выйду, все будут... смотреть на меня.

Пожалуй, так и просидел бы взаперти до сих пор, но весной мать насильно выпихнула меня на улицу. В апреле на пустыре за сараями бежали ручьи. Детвора возводила запруды, пускала кораблики. Малыши смеются, брызгаются, прыгают через поток. Им вместе хорошо.

 

Там впервые я увидел Коську.

 

Он показался мне богатырём. Коська выделялся среди сверстников ловкостью, какой-то завидной отчаянностью. С ним хотели водиться все. Я об этом не мечтал...

Нас свела консервная банка с «килькой в томате».

Возвращаюсь однажды из школы, гляжу: во дворе Коська с ребятами. Подходит ко мне, правый глаз прищурен от солнца, сам конопатый и ростом... пониже. (Вспомнилось, отец рассказывал про Ленина: сперва все тоже считали, что вождь мирового пролетариата великан, а в Мавзолей-то заглянули... Метр с кепкой!).

Коська протягивает мне руку:

— Давай знакомиться! Я знаю, ты из Сулажгоры, во втором «Б» учишься. Тебя как звать?

— Вовка... — смущаюсь я, несмело отвечая на рукопожатие.

— Мы на стройку идём банку консервную взрывать. Айда с нами!

Мальчишки в трикотажных отвисших спортивках, кто в синих, кто в чёрных. А я пошёл, как был, в школьной форме, с портфелем. (Такие приглашения два раза не делают.) Рядом строили хлебокомбинат, туда и направились. По дороге Коська рассказал, как они там развлекались. Оказывается, нет лучше забавы, чем, бегая по гулким этажам, играть в войнушку; прыгать с третьего этажа на песчаную кучу под окном — кто дальше; выкачивать бензин из оставленного на ночь грузовика и, разливая его по лужам, наблюдать, как «вода горит»; нагребать карбид, делать из бутылок гранаты. Охранять всё это богатство — приставлен сторож. Но разве успеть бородатому хромому старику за ватагой быстрых на ногу пацанов. Пока он с одного края стережёт, ребятня — к другому прицелится.

По шаткой доске мы перебрались через глубокую траншею, нырнули в проём окна. Огляделись. Какое-то время постояли, прислушиваясь. Тихо. На бетонном полу сложены водопроводные трубы, батареи, льняная пакля. Коська достал из груды заготовок чугунный смеситель, прикрутил к нему с одной стороны стальную трубку, на конец — муфту. Получился пистолет, как настоящий.

Я был в восторге...

Коська засунул «песталь» за солдатский ремень и стал пробираться к дверному проёму. Мы — за ним. Попали в длинный коридор, оттуда — на площадку. По лестничным пролётам без перил поднялись на третий этаж.

Коська, раскинув руки, задорно крикнул:

— Э-ге-геей!!!

По хмурым, тихим закуткам стройки пошло разгуливать озорное эхо. Ребята весело гомонили. Я мало-помалу осваивался. Наконец Коська, многозначительно поглядывая на нас, достаёт из штанов пузатую консервную банку. На грязной этикетке еле угадывалась надпись: «Килька в томате». Аккуратно кладёт банку на пол и командует:

— Ищите камень побольше!

Расходимся в разные стороны. Я нахожу булыган и, кажилясь, тащу его на площадку. (Так хочется угодить новым друзьям!)

— Ништяк... — одобряет Коська. — Сейчас рванём!

Мы склонились, пялимся на банку. Ждём, что будет. Коська, поднатужившись, поднял каменюгу над головой и метнул его на раздутую мину...

— Ба-ааах!

Резкий громкий хлопок-взрыв на мгновенье оглушил. Смотрю на ребят: по лицам, по одежде стекает килька многолетней выдержки. Пацаны гогочут. Я подхохатываю. Запах... даже с ног не сбил. Лишь повело, сделалось витиевато... (Нет, каждый день я так дружить не смогу.)

Окрик сторожа, шарканье приближающихся шагов прервал веселье.

Дружки кинулись наутёк.

Где портфель?!

Я заметался, поскользнулся на склизкой кашице, шмякнулся... Бооольно! Не успеваю себя пожалеть — сторож! Страшная красная рука его уже тянется к портфелю... (Мамочка!)

 

...Очнулся на куче песка с портфелем в руке. (Не понимаю, зачем я здесь?..) Коська помогает разжать мне пальцы и восхищённо:

— Ну, ты сиганул! Я бы так... не смог...

Ребята подняли под руки, повели. (Мне было всё равно куда...) Я силился благодарно улыбаться в ответ.

В этот вечер засыпалось сладко. Счастье тихо убаюкивало: меня... приняли... в друзья! В друзья. (А всего-то... нужно было — вымазаться вместе с ними.)

 

Аромат «посвящения» исчез после бани на Виданке, куда мы ходили раз в неделю всей семьёй. Мыться я не любил: щипучее мыло в глазах, такая жёсткая мочалка! — отец насильно тёр меня, не обращая внимания на хныканье; невыносимый жар в парилке, обжигающие доски со шляпками гвоздей. Отец излупцует веником да вдобавок окатит с головой чуть ли не кипятком. Потом не знаешь, как одеться: нижнее бельё противно липнет к влажному телу.

Одна радость — буфет с круглыми высокими столиками. Себе батя покупал «Жигулёвского», а нам обязательно лимонад «Крем-соду» или «Крюшон» и коржик. Рядом стоит притихшая сестрёнка: лицо пунцовое, волосы причудливо закручены в полотенце, блестящие росинки на носу. Блаженствуя, пьём с ней прохладный газированный напиток. Удовольствие растягиваем, следим друг за другом: у кого меньше осталось.

В баню, под горку, шли быстро. Из бани — неспешно, распаренные, в истоме...

Раз в месяц, перед помывкой, мать водила в парикмахерскую. Стригли коротко, иначе в школу не пустят. Причёска у всех мальчишек одинаковая — «чёлка». У кого волосы редкие, ещё ничего, чёлка лежала нормально. Мои локоны пушистые, густые. И вот вся голова лысая, а на лбу пучок тёмных волос топорщится. Ходишь, как дурак. Летом мы, конечно, обрастали, но к школе приходилось лохмы корнать.

Банный день в воскресенье — единственный выходной для школьников. А тут, ни с того ни с сего, на неделе, Коська вызывает на улицу:

— Айда в баню!

— Это в среду-то?! Нипочем не пойду...

— Да я не за то... Не мыться.

И рассказывает: пацаны из соседнего двора разведали — есть в бане закуток, откуда можно поглазеть на женскую половину.

— Пойдём, не пожалеешь!

Восемь лет — возраст бесполый. Мне вовсе не хотелось идти. Разве что для расширения кругозора... К тому же, я твёрдо решил выработать характер, а стало быть, испытать всё. Мать недоумённо пожала плечами и собрала меня. Полотенце, бельишко. Дала двенадцать копеек на лимонад.

Выскакиваю — во дворе Коська с бумажным пакетом. Мы вниз, дворами, напрямки. (Ни разу в кино так не спешили.) Покупаем билетики, мигом раздеваемся, ходом — в моечную. Мужское и женское отделение в нашей бане отделялось маленьким техническим тамбуром, дверь туда на ключ не закрывалась, так, скамейкой припёрта. (Коська сознательно выбрал будний день — народу меньше.) Для вида набираем в тазики воду, ждём, когда два мужика-балагура уйдут хлестаться в парилку, отодвигаем скамейку и — шмыг внутрь. Цинковые тазы сложены друг на друга, рядом швабра, вёдра, половые тряпки. Дверь за собой прикрываем. Тесно. Темно. И луч света из проковырянной дырочки с рваными краями. Ожидание, что нас вот-вот застукают, становится невыносимым. (Зачем я пошёл на это мокрое дело?)

Коська прилипает глазом к отверстию:

— Во... дают!..

Я стою на холодном кафельном полу, зябко подрагиваю. Кожа становится как у ракетки для настольного тенниса. Слышу смачные причмокивания Коськи. Его необычное поведение озадачивает, заводит.

— Дай мне позырить!

— Подожди!

Нетерпеливо перетаптываюсь, силюсь представить, что именно он там обнаружил.

Толкаю Коську:

— Ты так всё самое интересное один увидишь. Пусти...

Изумлённо цокая, он нехотя оторвался от глазка. Я прильнул к отверстию, но «навести резкость» не успел. Дверь сзади шумно распахнулась. Стало светло и страшно. Чья-то крепкая мокрая рука больно схватила меня за ухо. (Ну, так и знал!)

Банщица в грязно-белом халате тащила меня через всю моечную:

— Октябрята-ко-бе-ля-та!!! Ишь, повадились! Вот я вам сейчас гляделки устр-ооо-ою...

Отвязный, абсолютно безумный крик старухи-уборщицы пустым опрокинутым ведром грохочет под высоченными сводами бани. Мужики глядят на косную, циничную старуху осуждающе. Коська, перемахивая через скамейки, выскакивает в раздевалку самостоятельно. А меня бабушка до двери провожает индивидуально, отпускает ухо, и, доверительно придержав за плечо... энергично пинает в попу.

Я распахиваю дверь лбом... (Коська ждёт одетый.) На лету хватаю пожитки и одеваюсь уже в буфете.

Странно: лимонада совсем не хотелось.

 

...На полпути к дому мы перешли на шаг. Наперебой посыпались запальчивые фразы... В то время, как мужикам за развязное поведение работницы банно-прачечного хозяйства было неловко, нас её бесцеремонность — просто шокировала! Голос старухи-уборщицы противно звенел у меня в голове, ухо и шишка на лбу горели огнём. Коська взахлёб пересказывал подсмотренный сеанс. (Картинки показались мне бесцветными... статичными.) Наш первый сексуальный опыт Коська назвал удачным, однако повторять его почему-то не хотелось.

Я твёрдо решил ограничиться полученным багажом знаний...

 

С Коськой никогда никому не было скучно. Он на выдумку горазд.

Как-то играли в «кислый круг». Девчонкам приспичило в сортир. Коська подкрался с тылу, дождался, когда они рассядутся по дырочкам, открыл крышку, где выгребная яма, и огромный булыжник туда — бултых!

Брызги, визги!!!

Заигрывал так с девочками...

 

Мои друзья были дворовыми детьми. По домам не сидели. Только когда появился телевизор, мы временно сменили образ жизни на оседлый.

Отец купил телик первым. «Рекорд» — бандура большая, экранчик маленький. И вот, вечер наступает — полдома сидят у нас в гостях, не протиснуться. Передачи транслировали с двух часов дня. Мы с благоговением включали волшебный ящик и жадно смотрели всё подряд, программу за программой. Диктор говорит — интересно. Новости какие — интересно. Фильм художественный: будешь баловаться — старшие убьют, не отрываясь от экрана. Телевизор стоял на журнальном столике о трёх ножках. Я почему так хорошо помню? Спасибо папе! Мы с Коськой кувыркались, задели столик, телевизор упал и разбился. Особенно одна ножка запомнились мне надолго...

Говорящего ящика не стало, и мы вернулись в лоно двора.

 

Постепенно двор для меня становился главным «местом жительства», забавой, воспитателем, другом. Я чувствовал, что с каждым днём сила, дух его переходят в меня... Подпитывают.

 

Между Тринадцатым и Пятым посёлком — Рыбка. Вдоль железной дороги — склад цветного металла под открытым небом. Территория огромная! Забираемся тайком через дыру в заборе. Кругом высоченные штабеля: двигатели от машин, электромоторы, спрессованные в кубы для переплавки. Поскольку подшипники изготовлены из прочной стали, они в алюминиево-медной массе остаются несмятыми. Как сейчас трогаю их масляную полированную поверхность. Ощущения эти живут на кончиках пальцах. У меня вообще обострённая тактильная память. (Я могу из тысяч женских туфелек безошибочно найти ту самую... стоптанную правую туфлю старухи-банщицы...)

Поднимаемся на кручу спрессованных штабелей, ворочаем брикеты, осматриваем их. Найдём, где такой подшипничек запрессован с краю, скидываем понравившийся блок на землю и выковыриваем. А дальше — на самокаты, заместо колёс.

Нас и оттуда гоняли... (Не забалуешь!)

Самокат — две доски. В одной пропиливается окошко, ось — палочку делаешь, подшипник насаживаешь и — хоп! Весь самокат готов в шесть секунд. Чем больше диаметр подшипника, тем быстрее катишься. Как раз в ту пору начали перестраивать шоссе Первое Мая. Вместо узкой дороги, вымощенной булыжником из малинового кварцита, — Первомайский проспект с двумя широченными асфальтированными полосами движения. Ещё проезд для машин закрыт, а мы на самокатах по свежеуложенному асфальту уже гоняли вовсю. Такой простор!.. Подшипники при движении жужжат. Коська, Саня, Витёк, Гера... Кавалькадой как шуранём, гул стоит.

На самокатах ездили к платформе у железной дороги смотреть, как выгружают легковые автомобили «Москвич-407». Диковинка! В отличие от «броневичка» у новых форма современная. Тринадцатый — район автомобилистов. Наши отцы технику почитали, в ней разбирались и, естественно, тоже приходили оценить новую модель: «Да, хороша, но передок слабоват». Мы повторяем следом за старшими: «Слабоват!..»

 

Я мастерил вместе с ребятами самокаты, а ночью, закрывая глаза, видел уносящегося в небо воздушного змея. Детская несбытная мечта не давала покоя.

Однажды я поведал о ней Коське, а уже на следующий день он притащил из дому журнал «Юный техник». На обложке счастливый мальчишка запускал в небо бумажного змея. В журнале было всё подробно расписано и начерчено.

Я с завистью разглядывал иллюстрации:

— Здорово!

— Мы сделаем не хуже! Айда!

— Ты что, сумеешь?..

Никогда не видел, как строят воздушного змея, и не представлял: «Ну, как он полетит?».

Следуя инструкции, из сухой сосновой доски без сучков мы выстругали тоненькие реечки. (Чем тоньше деревянные детали, тем легче запускать.) Пропитали их олифой. Склеили столярным клеем каркас: реечки из угла в угол, крест-накрест, и по периметру. (Точно выдержишь угол, будет хорошо парить, неудачно — может вовсе не взлететь.) Из центра протянули длинную-предлинную нитку. Саня принёс лист кальки: бумага тонкая, плотная, хрустящая. (Это вам не страничка «Ленинской правды», как у брата.) Четыре дня мы всей «шарашкой» колдовали в сарае над птицей счастья. Рисовали акварельными красками узоры на крыле, сушили под грузом. Для хвоста Коська стащил у сестры шиньон. Его распустили, распушили, покрасили в синий цвет. Хвост служит не только для красы. Это балансир, чем он длиннее, тем лучше. (Так в журнале и было написано.)

Смастерили. Два дня ждали подходящей погоды...

Вечерами я подолгу ворочался, не мог заснуть. А утром первым бежал в сарай к своей птице. Наконец ветер задул уверенными сильными порывами. Мы бережно понесли воздушного змея на пустырь. Солнце, нагревая землю, создавало испарения, и это было нам на руку. Сильный упругий ветер, наталкиваясь на взгорье, превращался в восходящий поток. С этого пригорка Коська и предложил запускать.

 

...Я почти не слышу, о чём говорят кругом. Словно во сне... До моего сознания не сразу доходит, что именно мне Коська великодушно предлагает:

— Вовка, запускай ты.

Он объясняет, как правильно держать катушку, сам кончиками пальцев берёт змея. Дождавшись порыва ветра, мы с ним побежали. Ветер поёт у меня в ушах. Нитка натягивается, становится упругой. Коська, чувствуя, что змея подхватило вихрем, отпускает его.

Бумажная жар-птица решительно взмывает в голубое небо. Я отматываю катушку... выпускаю нитку... она поднимается всё выше, выше, выше.

Парит легко и свободно.

 

* * *

В третьем классе Коська с родителями переехал в другой город. Мы больше никогда не виделись, но я навсегда запомнил его и был благодарен за то, что он помог моей заветной мечте расправить крылья и подняться высоко-высоко.

В самое небо.

 

г. Петрозаводск, 2008 год

Александр Костюнин

Гульфия Шайхутдинова. «Писатель с нашей улицы»

Офицер запасаСценарийДубокКапитанская дочкаПарикмахершаПереяркиРукавичкаВальс под гитаруОрфей и ПримаБаянПолет летучей мышиАфганская елкаСовёнок — Воздушный змей (из цикла «Двор на тринадцатом») — Нытик

Рассказы и повести — «Дагестан»«Абхазия: война и мир»«Ингушетия» Статьи, эссе, заметкиСказки

Купель. Международный литературный конкурс
по произведениям Александра Костюнина

Об авторе. Содержание раздела. «Земное притяжение», повесть

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com