ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Александр КОСТЮНИН


О писателе А.Костюнине. Содержание раздела

ПЁРЫШКИ

Методика поиска себя

 

— А зачем вы впутались в эту историю, писатель? Зачем вам Зона?

— Вдохновение, профессор, вдохновение. Иду выпрашивать.

— Так вы что, исписались?

— В каком-то смысле.

                                               «Сталкер»

 

— Я, дурак, жалею, не взял тогда журнала. Возможность была...

 

Это случилось в районе Диксона, на небольшом скалистом утёсе в северо-восточной части Карского моря, при выходе Енисейской губы в Северный Ледовитый океан. Мы остановились там с экспедицией на одну ночёвку. На острове всех строений — домик метеорологов. Лишь в одном месте можно посадить вертолёт, да и то нужно быть малой авиации великим гуру: мешали установленные на метеоплощадке два флюгера и антенна. Из вертолёта захватили спальники и малую толику продовольствия, с расчётом на вечер. Заходим в дом... Чувствовалось, давным-давно здесь никто не бывал — затхлый запах сырости встретил, едва переступили порог. С полу я поднял влажную книгу в коричневом переплёте: «Наставление гидрометеорологическим станциям и постам» —Утверждено Главным Управлением гидрометеорологической службы при Совете Министров СССР, 1967 год.

Полистал, отложил в сторону, огляделся. Всё хранило на себе явные признаки запустения: дверцы настенных шкафчиков распахнуты, на пыльной полке в гордом одиночестве томилась надорванная пачка с остатками грязно-серой соли, на столе банка из-под рыбных консервов с закаменевшими окурками. Там же, на столе, и лежал этот журнал: обложка в бурых витиеватых разводах, листы разграфлёны вручную особым образом. С виду обычная домовая книга, обшарпанная, но целая. На титульном листе заголовок: «Книжка КМ-1 для записи метеорологических наблюдений». Учёт вели два дежурных, строчки аккуратные, убористым почерком, выстроены в столбик:

 

Температура воды...

Направление ветра... метров в секунду;

Температура воздуха... (сухой термометр, смоченный, минимальный, спирт, штифт);

Облачность (высота нижней границы, форма облаков);

Количество осадков... в миллиметрах.

 

И цифры, цифры, цифры...

Значение одних разгадал бы и несведущий, но большей частью какие-то коды, значки для посвящённых. Изредка в эти сухие сводки врывалась эмоциональная, мирская запись:

 

«До вертолёта 29 дней. Ура!!!!!!!!!!!»

 

Страницы сменяли одна другую. Таяла вожделенная цифра, отделявшая затворников от возвращения на большую землю. Осталось «20 дней», потом «17», «10», «9»... Упоминание о вертолёте становится более частым, нетерпимым... Понятно, люди небалованные, привыкшие к испытаниям, но, как ни крути, на большой земле их ждут блага цивилизации: тут тебе и бесперебойный электрический свет, и паровое отопление, и тёплый санузел с троном, блистающим белизной... Вечером — любимый фильм с пивком в уютном кресле или новости с чашкой ароматного сладкого чая. Да мало ли что ещё... Остаётся лишь определиться с выбором (одной рукой не ухватишь за грудь и за...) Да, самое главное, на далёкой большой земле — любимые жёны, дети.

А к тому времени, судя по данным метеонаблюдений, раздухарилась, разбуянилась осень с резкими скачками атмосферного давления, хлёсткими порывами шквалистого океанского ветра, первыми ночными заморозками и неистовыми штормами. Приближалась зима. И вдруг обратный отсчёт обрывается... Спустя несколько страниц сдержанно-гневная надпись:

 

«3-й день нет вертолёта»

 

Начиная с этого места, в череде служебной информации — лаконичных, не допускающих суесловия сводках — обязательно следовала приписка. Почерк регулярно менялся через день: то он аккуратный, красивый, с одинаковым уклоном вправо, то дёрганный, насилу читаемый. Цифра неудержимо росла, не менялся текст:

 

«5-й день нет вертолёта», «6-й...», «7-й...»

 

Фразы становились драматичнее:

 

«Кончилось питание рации».

«Топливо — на нуле. Хоть разбирай домик и жги по доскам».

«Сегодня закончились последние продукты».

«Голодаем пятые сутки!»

 

Затем, скорее всего, в нарушение «Наставления», стали появляться литературные перлы. Точно алмазы в пустой породе. Цветы на асфальте!.. Язык из официального, сухого, становился богаче, образней, гуще...

 

«Суки! Забыли про нас».

«Гады, немцы!» [1]

«Вернусь, контору сожгу нах...й!!!»

______________________________

(Сноски в архфайле, txt. Для тех, кому это покажется неудобным — Примечания на последней странице)

 

А дальше — стихи... Яркие, душевные!.. Про Северный Ледовитый океан, про маленький островок, затерянный на бескрайных просторах, про тепло человеческих отношений и крепкую мужскую дружбу. Я жадно вчитывался в строки, пылающие огнём русского языка, представляя себе двух суровых бородатых мужчин, голодных, замёрзших... забытых. И, главное, внизу такая приписка:

 

«Сие — мои первые поэтические творения!»

 

С тихим восторгом перелистываю очередную страницу. Наотмашь бьёт крик:

 

«Ваня сука!!!!!!!!!!!!!!!!!!»

 

И ниже, как ни в чём не бывало, ровным каллиграфическим почерком:

 

Температура поверхности почвы... (срочная, минимальная, максимальная);

Влажность (гигрометр, точка росы)... в процентах;

Ветер (направление, скорость, максимальный порыв);

Давление (термометр при барометре, отсчёт)... в миллибарах.

 

И цифры, цифры, цифры с точностью до десятых...

 

Отлично помню, обращение «Ваня» не было огорожено запятыми, как то предписывают консервативные правила грамматики, но, поразительно, фраза ничуть не проиграла от этого. Сколько экспрессии, чувств! Искренних чувств к ближнему. Последние сводки, странное дело, писаны одним почерком — аккуратным, наклонным. Второй, дёрганный, трудночитаемый, исчез...

 

* * *

 

Ближайший поезд в Беломорск уходил в час ночи.

Я расположился в зале ожидания, в углу, подальше от входа, от любопытных глаз, расспросов. Достал из рюкзака сочную копчёную колбасу, свежий ржаной хлеб, помидор, огурец. С аппетитом перекусил. Сверху, на десерт, — шоколадный батончик. Запил из фляжки холодной колодезной водой. Уплетать эти яства было тем приятней, что впереди — строгий пост. Прекратить любимую трапезу прямо сейчас не смел. Рано... Может случиться, в последний, самый решающий момент не хватит духу, откажусь от задуманного, и затея сорвётся. Аргументы желудка перевесят, заглушат все остальные. Нетушки! Нужно продолжать тело холить, ублажать лакомствами и, лишь когда ничего изменить нельзя, предложить довольствоваться пищей духовной. Исключительно! Чтобы и результат на выходе был соответствующий (человек, по сути — мясорубка: что запихнёшь, то и выйдет.) Да, я наконец отважился высадиться на необитаемом острове, искусственно создать «пограничную» ситуацию, принудить (!) к творчеству обожаемое естество, коли не хочет подобру... Срок заключения наметил пять суток. Пять дней и ночей. Вода на завтрак, обед, ужин... на полдник с ленчем. Собираюсь на время оградить себя от мира сего, отключить назойливый гам людской — «mutе» нажать. Ввести строгий карантин для тела, разума и души. Хочу сосредоточиться на главном! Расчистить путь духу!

Чтоб вокруг только я и Бог.

И тогда вымолить у Него новые строчки...

Все остальные методики перепробовал. Не помогло...

От традиционных: «Учиться! Учиться! И ещё раз учиться!» — до экстравагантных, новомодных... Знакомые тоже не остаются безучастными — советы раздают щедро (все мы родом из страны Советов!) Встречаются, правда, рецепты совсем неожиданные... Сосед, к примеру, настаивает сменить фамилию:

— С какого перепугу? — изумился я.

— Она у тебя безликая. Выбери что-нибудь респектабельнее, типа Ватман, Рейсфедер, Кульман... Штангенциркуль, в конце концов. Вон у Малевича — каляки-маляки, нецветной квадрат, зато прославился. А ты бы, в пику ему, чёрный треугольник изобразил! Краски уйдёт в два раза меньше.

— Я не рисую — пишу.

— Какая разница?..

 

Вышел на перрон.

Влажная морось фантастическим гало окружала фонари.

Репродуктор громко скартавил:

— Внимание! С юга по втор-ррому пути проследует маневр-рровый. Г-ррраждане пассажиры, будьте остор-ррожны, не приближайтесь к краю платформы! — через минуту вдалеке показались три ярких огня, нарастал ритмичный гул: «тудун-дудун...», «тудун-дудун...», «тудун-дудун!» И неожиданно... в моём взлохмаченном, настёганном сознании бегущей строкой мелькнула фраза:

 

Поезд в час ночи тьму разорвёт...

 

Я перестал дышать...

Товарный состав приближался. Ступни улавливали дробь земли... Бормотание, погрохатывание вагонов усилилось: «тудун-дудун...», «тудун-дудун...», «тудун-дудун!» Моё сердце стучало ещё громче: «Дук-дук-дук!» И оно, пульсируя, вытолкнуло на-гора, на свет Божий следующую строчку:

 

Гул, стук колёс.

Отчаянье!

 

И дальше безостановочно:

 

Вагоны, вагоны... Землю з-знобит

н-нервной

                   дрожью

                                   нечаянной.

Гулкое эхо скрипуче фонит:

«Нумерация с головы».

Тоска...

Посадку объявят и трескоток

слух царапнёт

у виска.

Безлюдный перрон равнодушен, тих.

И я, предъявив билет,

помедлив, навстречу своей судьбе,

шагну

             через сонм

                                  «нет».

 

Товарняк прошёл, утащив следом лязганье, грохот, суету, а я стоял с блокнотом, не веря до конца в то, что произошло. Всё бормотал, бубнил едва родившиеся строчки. Первые ритмические строки в моей жизни. Возможно, строй их не образует гармонии... Но лесенка-то кака красива?.. Я на верном пути! А ведь ещё вчера мог лишь срамную рифму ввернуть на вопрос «где?».

Мне довелось однажды слышать, как маститые поэты, признанные мэтры стихоумножения, с лёгкостью перекидывались профессиональными терминами, снисходительно поучая школяра-децимэтра. Избранный пассаж я украдкой записал, неделю зубрил: «Русская просодия в её силлабо-тоническом классическом варианте требует строгого выполнения ряда фонетических, метроритмических, орфоэпических и стилистических ограничений в части стихотворного размера, ассонансно-аллитерационного звукоизвлечения, рифмы, цезурирования, спондеев и пиррихиев, структурного членения строфы и прочих формальных версификационных правил». Правда, мило?

Да, увы, мои строки несовершенны. Ежели их на Парнасе объявить стихами, за родню не признают, объявят «гадкими» и в итоге заклюют. А затем спустят с этой ажурной стихотворной лесенки меня, вместе с моими «смехотворениями». Уже давно прибыл поезд, я нашёл указанный в билете вагон, место, уложил вещи, под стук колёс устроился на верхней полке, а сам всё представлял, как распекали бы инквизиторы от литературы меня, вгоняя колкие слова, будто иголки под ногти:

 

Не мог он ямба от хорея,

Как мы ни бились, отличить.

 

Я, понятно дело, не стою кулём: обзываюсь, горожу в ответ звукоряд гнусностей, пробую защитить своих крошек, но по существу предъявленных обвинений возразить не могу ни-че-го. Это — горькая правда... Вагон на перегоне сильно тряхнуло, и... меня осенило: не нужно называть строки стихами! Может, это проза такая. Ну да... Ритмическая проза. И вообще, проза с поэзией — родные сёстры. Чего ради их ссорить...

С этой сладкой, спасительной думкой безмятежно заснул.

 

Доставить меня на безлюдный остров взялся Семён Керчак — потомственный помор из местных. Кряжистый, угрюмый, шипастый. Раз в неделю он выходил в море на карбасе, заготавливать водоросли. Туда — пустым, обратно — под завязку гружёный вяленым фукусом. На сегодня был запланирован очередной выход. В напарниках у него москвич с немусульманской фамилией:

— Салин, — представился щеголеватый мужчина, — почти «Сталин», только без «т». Андрей, по-англицки — анкл-Дрюня. [2]

— А по-карельски Оня!

Оня — школьный учитель биологии. Мужику тридцать лет, а успел объездить в поисках романтики всю России. На Белом море этой дури оказалось с избытком, вот и проводит здесь третий отпуск подряд. Так что выходило, помором он заделался не по происхождению — добровольно.

Моей затее не удивился ни тот, ни другой:

— ...На своей воле на одинки идёшь. Безделье — тоже рукоделье! — философски заметил Керчак. — У каждого в голове свои тараканы, мои тараканы к тебе не перебегут. Увезу, какой разговор. Высажу на голыш.

Оня сориентировался по лоцманской карте, сделал пометку:

— Крестик мы тебе поставим здеся.

— Спасибо!..

 

Фантазия!

Страшная сказка... превращалась в быль.

 

 

20 августа

 

Снаряжение я подбирал обстоятельно. И на берегу, перед тем как отчалить, ещё раз всё проверил по списку: компас, спички, фонарик, часы, фляжка, нож, фотоаппарат, три чистых блокнота, две ручки, карандаш, запасные носки, кусок полиэтилена, дождевик, пара нижнего белья, носовые платки, туалетная бумага, комаринка... Ничего лишнего.

Оня заглянул в мой «поминальник»:

— Мазь можешь не брать. Комары там не выживают... А вот спальник возьми, я дам. И чайник понадобится, и топор. Скала безлесая, но штормом нет-нет да и выбросит брёвнышко. Плиту растопишь, попьёшь кипяточку, полегче станет. Пресная вода — в расщелинах...

— Нет уж...

Я не хотел брать воды даже из деревенской речки, которая принимала стоки бесчисленных бань. Мечталось непременно о ключевой. Ближний родник, по местному «талец», за семь километров от села. Пришлось ехать туда специально, но последнюю волю узника, ссылаемого на голодный остров, поморы исполнили...

Начинался прилив. В одиннадцать, по полной воде, отчалили.

 

Ветер выпал северный, резкий. Пока выходили из устья Колежмы, пока шли, прикрываясь островами, волна игриво ласкалась, угодливо тёрлась о борта карбаса. Между тем ветер свежел на глазах, и стоило высунуться из-за Мягострова на простор, там уж поджидали бодливые барашки. Один за другим, со всего бега, они ударяли в носовину лодки, опять разбегались и опять били, окатывая нас холодной солёной водой.

— Не знаю, удастся ли подойти встреч волне, — Керчак всматривался в закипающее море с тревогой. — Можно тебя, конечно, ближе, на Борщовых ссадить, да там соблазнов много: избушка поживей, в лесу грибы-ягоды, ларь с припасами: крупа, соль, макароны. Этта будет спокойно... Хотя, на всякий случай, полки в курене [3] нать осмотреть...

— Для чистоты эксперимента?

— Для него.

Разговор шёл на повышенных тонах, иначе море, словно бесцеремонная реклама по телику, слова не даст вымолвить, переорёт.

Оня от мачты пересел на корму, вплотную ко мне:

— Вообще ты верно придумал. С голодухи один мужик пиитом сделался!.. — Я, дурак, не забрал тогда журнала.

И всю дорогу он рассказывал про метеоролога, который перешёл на рифму в силу необоримых обстоятельств, поневоле. Я слушал, а сам укреплялся в своей догадке всё больше и больше: «Значит, неспроста такая идея в голову пришла! Имеет она право на жизнь».

— Подходим! — гаркнул Керчак, перекрикивая гул двигателя и морской рёв.

Впереди по курсу, на расстоянии мили, возвышался каменистый тёмный хребет, будто подводная лодка, всплывшая на поверхность.

— Как он называется? — прокричал я в ответ.

— Некак! Безымянный. Длиной метров двести, в ширину меньше ста. Растительность — мхи, да несколь ягод. Матера [4] — в двадцати километрах по морю, связи нет. Со стороны горе, с другой — море, с третьей — болото да мох, а с четвертой — ох!

Оня задорно рассмеялся:

— Просил отвезти в самую задницу? Тебе повезло. Этот остров — центр её. Анус!

— Здорово! — с тихим восторгом вырвалось у меня. — А назад когда?

— Може в субботу приду, ране некак.

— Прекрасно, раньше не нужно...

— А, хоть бы и нать, у тебя линейка [5] така.

К острову подходили с востока, затем вдоль подветренного берега прямо в загубину к избе. Подпустив карбас метров на двести, с каменного пологого мыса поднялась пара огромных размашистых птиц. Белохвостые орланы! Приметный белый хвост, крючковатый клюв, сильные когтистые лапы. Они кружили над островом, подавая друг другу знаки. Оня перевёл с птичьего языка так:

— Морские коршуны, завидев тебя, возрадовались: давненько не пробовали... печени человечьей.

— А вы, батенька, кровожадный.

— Человек — человеку друг, товарищ и волк!

Карбас, несмотря на внушительные размеры, подошёл к берегу почти вплотную. Мужики помогли отнести до избы скромные пожитки, бачок с питьевой водой, устроили «формальный шмонец» продуктовых полок:

— Чисто! как и думал, — Керчак окинул взглядом избушку, для верности пошарил рукой на верхней полке. — Ни одной крохотки — живи спокойно. Доспевай... [6] И пиши.

Они пожелали мне удачи и отчалили. Первые полста метров отталкивались шестами, выводя карбас на глубину, затем подняли парус, ладья стала удаляться, удаляться, пока не превратилась в точку. А потом в морской дали растворилась и она.

 

Всё.

Сегодня 20 августа 2012 года я остался один на необитаемом скалистом островке.

В Белом море...

.............................................................

 1    2    3

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com