ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Александр КОСТЮНИН


Об авторе. Содержание раздела

ДАГЕСТАН

ЗАГОВОР

Хабар Керимхана

 

Камень катится с горы.

Дагестанская пословица

 

К сумраку глаза постепенно привыкали...

Зухре-эме сидела на зелёной атласной подушке и скрипучим голосом читала Коран. Я стоял перед ней на коленях... едва держался... Голова раскалывалась от боли. Ни встать, ни пошевелиться... Хотелось безвольно повалиться на глинобитный пол, ничего не видеть, не слышать, но я терпел... Терпел и сквозь боль слушал. Я ни слова не понимал по-арабски, догадывался — она читает суру Аят уль-Курси.

Самую сильную суру Корана:

 

Бисмилляхи-р-рахмани р-рахим.

Аллаху ля иляха илля хВаль-хайуль-каййyум.

Ляа та´хузуху синатyн Валяа наум

Ляху маа фиссамаауяати Ва маа филь ардз...

 

Непроизвольно у меня началась судорожная зевота, потекли слёзы... Я чувствовал: из головы уходит мёртвый холод... Приходит тепло... тепло... тепло... По углам в полумраке качались тени. Сознание заволакивал сладкий добрый туман...

 

* * *

 

Наш родовой аул — высокогорный Кара-кюре.

Дах* почти никогда не рассказывал о себе, но я и так знал: на первом месте у него — родители, на втором — братья-сёстры, на третьем — почтенный род, аул. Хорошим собеседником отца трудно назвать. До хабаров — не охоч. Будто горная река в долине: полноводная, уверенная, молчаливая. Для себя отец места даже в мыслях не оставил — полностью растворился в тухуме. Так испокон веков поступали все достойные горцы.

Отец родился в тридцатом, поэтому ни на какую войну по возрасту не попал. Служил в армии три года восемь месяцев уже в мирное время. Ближайший к нашему Кара-кюре призывной пункт располагался в Кусаре, на территории Азербайджана. Добирались туда пешком, горными тропами. На станции новобранцев грузили в товарняк, как всех служивых тогда, и — вперёд.

Командир сразу приметил его на перроне: джигит здоровый, трапеция два метра.

— Будешь в вагоне старшим. Фамилию запиши!

Отец стушевался: он даже расписаться толком не умел. На счастье в вагоне оказался односельчанин, тоже лезгин, он и черканул за отца. Служить они с земляком попали в одну часть. Повезло. Куда без толмача? Отец ещё до призыва положил глаз на мою мать, она не возражала, писала ему в адрес воинской части аккуратные письма на русском. А он и прочитать не мог. «Земляк, выручай!» Тот читал отцу вслух, затем под диктовку, непонятными, неарабскими знаками чужого алфавита, выводил ответ. Приходилось часто делать перекуры, вертаться взад, перечитывать, что-то вычёркивать... Ежели помарок набиралось много, вырывали чистый лист из тетрадки. Несколько писем дома сохранились... Отец вспоминал:

— Каждый слов с трудом нашёл.

Беря во внимание исключительную замкнутость отца, я могу-уу себе представить то отчаянное волнение, которое испытывал он, обращаясь через переводчика к далёкой юной горянке восторженными эпитетами: «манящий луч солнца», «моя восточная звезда», «трепетная лань». Земляку, видно, роль писаря быстро наскучила, решил подхохмить. Внимательно слушая отца, он кивал, а текст сочинял свой, что в голову взбредёт... И когда в далёком ауле моя мать, истомившись ожиданием, распечатала конверт с воинским штемпелем, к великому ужасу своему, негодованию яростному, узнала, что любимому она «является исключительно в страшных снах в образе упрямой козы»... Дальше-хуже: «...ты для меня не годишься, твой род ниже моего, я нашёл девушку красивей!» Письма от наречённой в адрес полевой почты приходить перестали. Только спустя год отец, получив весточку из дома, совершенно случайно от другого бойца узнал о злой шутке. Он земляка — на дыбу... Тот сознался, заодно взяв на себя и все остальные грехи мира...

Когда человеку близкому наносили обиду, гнев отца краёв не замечал...

После досадной истории с любовной перепиской он ночами стал зубрить русскую азбуку. Стремление поддерживать неразрывную связь с родом было таким могучим, что безграмотность не могла стать неодолимой преградой. Дотянуться до матери, до сестёр, до любимой девушки, коснуться, если не рукой, хоть словом...

До младшего брата!

 

Младший братишка Алимагомед — единственный из шести оставшийся в живых.

Трое старших не вернулись с фронта. Погибли. Двое — умерли во время войны от голода, болезней. Алимагомед для отца был ближе, дороже, чем сёстры и, наверное, даже мать. «Брат — это крыло» — говорят на Востоке. Мужское, до боли своё, кровное... Казалось, он заменит... восполнит потерю братьев собой. Алимагомед в классе прилежно учился, заслужил серебряную медаль. Математика, физика вообще — на отлично. Семья гордилась им! А он, пока отец топтал кирзачи в армии, не получив дозволения у старшего в роду мужчины, самовольно укатил в Свердловск, поступать в горный институт на инженера. Ну, ладно, допустим, уехал... Уехал и уехал. Невесту присмотре-е-ел! (Сам с троюродной сестрой помолвлен с детства.) Отец, разумеется, отругал его по межгороду на лезгинском, как следует — имел право. И с тех пор пропал наш Али-ими*.

Похоже, оженили его там... На ру-у-усской!!!

За столько лет ни разу не навестил родной аул, не проведал мать, сестёр, могилы предков, зияраты шейхов. Ни единой весточки брату не прислал! Сколько было тоски, горечи в словах отца, который во время войны, когда холодно, голодно, Алимагомеда еле выходил:

— На головэ бэлый чэрви кищэл... Чэрви, живой чэрви! нажом в ранэ кавырал, чистыл.

 

Дико было сознавать, что родному дяде безразлична священная для горца связь с тухумом. Мы долго не имели о нём никакой информации. До-оолго... Когда был совсем мальцом, конечно, я не особо придавал значения, но с годами думал об этом чаще и чаще: «У меня есть родной «ими». Может, живут где-то на планете сродные братья, сёстры...» По наивности думалось, что все в подлунном мире свято, трепетно относятся к своему роду, лишь мой дядя — другой. Непонятный, нелюдимый... Но раз я наткнулся в книге на историю про чужие адаты, которые царили за морями, за долами — в сказочной средневековой Европе — и точку зрения пришлось изменить…

Жил-был Хлодвиг Меровинг — король рипуарских франков.

В один скоромный день этот Хлодвиг, ни с того ни с сего, объявил войну своему родичу Рагнахару. Он подкупил его приближённых. Массивные золотые браслеты — цена измены. Предатели, как было условлено, выдали супостату вождя связанным.

— Ты унизил наш королевский род, позволив себя связать! — притворно возмутился коварный Хлодвиг и ударом меча отрубил Рагнахару голову.

Хлодвиг и дальше не церемонился, истребив всех родственников, стоявших во главе соседних племён. Их владения перешли к Хлодвигу, богатства стекались в казну. Земли убитых он раздавал сподвижникам. За это они становились преданными слугами. С помощью знатных людей и могущественной дружины Хлодвиг отнимал у простых франков их древние свободы, а у народного собрания — права. Все трепетали перед именем Хлодвига, единоличного властителя франков. Власть его простиралась почти на всю Галлию.

Когда с родственниками было покончено, деспот принародно разрыдался:

— Горе мне, я остался совсем один в чужом враждебном мире. Если б только мог исправить нелепую ошибку... Покажись, мой милый сородич, — брошусь в твои объятья... Отдам полцарства...

Народ на площади был растроган до слёз...

Вассалы жалели раскаявшегося правителя. Люди тихонько перешёптывались, в надежде, что, добро, как в сказке, победит зло... И свершилось чудо! В тишине прозвучал одинокий ломкий голос:

— Господин, дозвольте, — из свиты вышел прекрасный юноша, — я Ваш племянник!

Радостный Хлодвиг жарко обнял его… и подло вонзил кинжал в самое сердце.

Вот теперь точно — весь многочисленный древний род уничтожен. Оказывается, лицемер и не думал горевать... Хлодвиг просто желал выяснить: не откликнется ли на его причитания живая душа. Не дай бог, проморгали кого-нибудь в спешке...

 

У нас в горах адаты другие: «Дерево держат корни, человека держит родня».

— Алимагамэд нада найти!

Слушаю и повинуюсь! Слово отца — закон.

 

* * *

 

В ауле поговаривали: наша тётка Зухра — сестра отца, настоящая колдунья. К старости она полностью ослепла, но при этом считалось: «Зухре-эме* не видит земной мир, зато потусторонний — насквозь!» Она умела предсказывать, заглядывая в будущее, могла исцелять. Я не очень-то верил в эти байки... ёрничал, пока самому не потребовалась помощь. Болезнь подкралась тихо, как змея... Никаких травм на тренировках, особых, не получал, ни чем серьёзным в детстве не болел. Внезапно в десятом классе, ближе к весне, почувствовал недомогание: часто стала болеть голова, словно кто сжимал её металлическим обручем; появилась вялость в ногах, во всём теле... Меня уже не манило выходить во двор, забираться, как раньше, на самую вершину одинокого старого тополя на краю села, лазить до изнеможения по отрогам гор, купаться в лавинном водопаде. Состояние было такое, точно меня хорошенько отдубасили... Мать выпытывала: что с тобой? что случилось? где болит? Отец озабоченно хмурился.

Вот тогда и потащили меня к тётке...

Серая покосившаяся хижина её прилепилась на самом краю пропасти, в дальнем конце аула... Эту неприметную глинобитную саклю я знал с детства. Как не знать! У входа, над головой висел пучок сушёных колючек от сглаза. В сарае, в жилой комнате, пахло всем сразу: и терпким ковылём, и ароматной мятой, и прополисом. В маленьком медном горшочке на алых углях вечно клокотало какое-то зелье. Каждый раз, когда я прикасался к металлической ручке двери, меня шибало током, хотя электричества в сакле не было.

Оп!-пп!!! Вот и сейчас...

Зухре-эме завела меня в заднюю полутёмную каморку, тяжело опустилась на зелёную расшитую подушку, велела прикрыть за собой дверь и встать на колени. В детстве так хотелось побывать в этой таинственной комнате, но входить сюда строго запрещалось. На стене, за спиной у тётки, висел старинный ковёр ручной работы, на низеньком столике огромная морская раковина, Коран в древнем кожаном переплёте, гладкий булыжник, гранёная бутылка с жидкостью, спички... На тётке было тёмно-синее платье до пят, на голове толстый шерстяной платок. Она долго шептала неразборчивое, затем, пошарив в воздухе, коснулась сухонькой рукой моего лба и, делая паузы, негромко заговорила:

— Ты должен... умирать давно. У тебя девять сглаз... Тебе девушки... сделали порчу. Они влюблялись, каждая ворожила, чтоб ты к ней был привязан. Но это противоположное, потому живой.

Мерно покачиваясь взад-вперёд, она стала по-арабски читать Коран. После каждой строчки тётка Зухра зажигала спичку и, не дав ей сгореть полностью, кидала огарок в баночку с водой.

 

...Ман заллазии яшфау ´индаху илля-а би-изних

Йа´лямy маа байна айдийхим Вамаа хальфахум

 

Время от времени она плевала то на пол, то мне... в лицо!..

И на лезгинском приговаривала:

— Пусть тяжесть уйдёт в землю! Чтобы всё отрицательное сгорело, вернулось полезное.

Пусть придёт в твою душу лёгкость!

 

Валяйyхийтууна бишяй им мин ´ильмихии илляа би маа шааааа.

Васи´я кyрсиййyху-с-самааВаати Валь ард

Валяя удухуу хифзухумяа Ва хВаль´алиййyльазийм.

 

У меня началась зевота, потекли слёзы... Я чувствовал: из головы выползает чёрный холод, приходит ласковое тепло. Сознание заволакивал сладкий лиловый туман... Я не понимал: сколько времени прошло, много ли? мало?.. Как долго здесь?.. Стылая тягота растворялась у меня в висках, на затылке, освобождая...

Становилось легче...

Тётка закончила читать. Протянула мне банку с водой, в которой плавали огарки спичек:

— Пей!

Вода на вкус обычная — ни горькая, ни сладкая. Остатком она обрызгала мне лицо, голову, одежду.

— Иди, позови мать.

Нетвёрдо ступая, я вышел из колдовской каморки. Мать сидела в комнате на краешке стула, тревожно поднялась навстречу:

— Ну, что, сынок?

— Не волнуйся, мам. Всё хорошо. Тебя тётя зовёт.

Мать ушла, оставив дверь приоткрытой. И получилось... я слышал всё:

— Керимхан сумеет теперь сам лечить сглаз. Почувствовала сильное тепло... В его руках много лекарства. Алимагомеду навели порчу, потому забыл дорогу в родной аул. Видела: Керимхан поедет к нему, вылечит. Я научу...

Вот как... Оказывается, Али-ими не по своей воле утратил память — ему... порчу сделали. Не такую, чтобы сгинул… Навечно, чтоб присох к чужбине, начисто стёр из памяти родительский дом. Выходит, такие заговоры бывают сильные. У каждого — незримая оболочка вокруг. Человек может заболеть, если кто-нибудь проникнет сквозь неё. Я узнаю: как очистить. Тётя меня научит...

Ключ сильнее замка!

 

К началу девяностого года я уже приторговывал фруктами, деньги чуть тоже имел, экономическое положение появилось, достаток.

И тут отец опять за своё:

— Алимагамэд нада найти!

Я пообещал:

— Найду.

Подключил тогдашний КГБ, дядьку объявили во всесоюзный розыск. Через полгода приходит бумага официальная: «проживает в Краснокаменске Читинской области, доктор технических наук». А следом — письмо от дяди: «Я что преступник, разыскиваете меня через милицию? Позорите». Город Краснокаменск был, оказывается, раньше закрытым, секретным. Но при Горбачёве пошли изменения: объявили, что у нас от американцев никаких секретов, и всё открыли, показали. Город сделался обычным.

— Надо ехать! — не унимался отец.

Ночью мне снится сон: улицу вижу, дом; путь нам преграждают плохие люди, отвожу их рукой, заходим в квартиру дяди.

На утро сообщаю родителям:

— Сон был. Вроде без особых проблем доберёмся в Читу завтра-послезавтра.

Собираемся с отцом, спускаемся из аула на трассу. Шесть утра. В сентябре ранним утром свежо... Мимо на «Волге» — знакомый Ахтынский первый секретарь. Подвозит нас до Махачкалы, в аэропорт. И тут, словно подстроено, — бывает же — самолёт в Москву. В Москве — Внуково. Дальше в Читу самолёт — на следующий день утром. Мы с отцом по залу туда-сюда: не знаем, что делать! Народищу всякого... сесть негде. Отец в папахе, усы горячими щипцами закручены, бараньим жиром намазаны, такой бравый джигит. Ему в ту пору лет под семьдесят было.

Советуюсь с ним:

— Что будем делать?

— Нэ знаю.

И тут подходит к нам один:

— Могу жильё на ночь устроить, рядом.

Цену заломил, но мы согласились. Хватаю баулы — два тяжеленных чемодана, полные подарков: гранаты, яблоки нового урожая, национальные носки ручной вязки, домашнее вино — тащу, как ишак, следом за мужиком. Он к дачному посёлку свернул. Идём, идём... С километр, наверно: вдоль зарослей высокого чёрного кустарника; узкими, еле приметными мосточками, шлёпающими, хлюпающими по лужам; краем ухалызаной вязкой дороги... Отец-то в хромовых сапогах, а я в лакированных туфлях, в белых носочках. Устали. Холодно. Двенадцать ночи. Хоть бы успеть поспать! Чувствую: не туда ведёт нас... Переглядываемся с отцом. Мы для местных бичей нацмены, богатые хачики, басурмане... Кто его знает?

— Слушай, ты обещал рядом. Куда ведёшь?

— Недалеко осталось.

И тут я по-московски:

— Ё... — мать!.. Предупреждать надо, что так далеко.

— Подходим.

Ну, ладно. Вроде поворачивать поздно...

Километра два отмотали с этими чемоданами, не меньше. «Жильё» — неказистый дощатый домик. Заходим... Парень показал нам комнатушку. С дороги быстро сморило, я закемарил. Через сон слышу голоса... Туда-сюда... Что-то не то. Я парень городской, в Махачкале учился, понимаю... У отца нож в сапоге, с костяной ручкой из рога, ухватистый такой. У меня ничего. Полчаса прошло — кипиш сильней... Уже не до сна. Отец сел на кровати:

— Нэхарошый мэста.

— Знаю.

Что делать? Уснуть боязно, врасплох застанут. Мы с отцом придвинули к двери стол на случай, если толкнут, хара-ура... шум-гам будет. Страховку сделал, теперь прилёг поверх одеяла:

— У Вас нож что-нибудь есть?

— Эсть.

— Отдайте мне.

Положил под руку.

На часах — четыре. Шум усиливался. Я один момент не стерпел, стол оттолкнул — дверь настежь!.. Сам особо не боюсь. Резкий свет — в глаза, на веранде за столом пять-шесть барыг в сизом папиросном дыму, водяру лакают. Увидели меня, замерли. Ханыги, сразу видно, нехорошие люди.

Я зло — хозяину:

— Вы, что, б..! Почему спать не даёте?

Наехал на них. Не дай бог встретиться с дружными волками. Но эти нет... «Ап-ап» — воздух глотают. Не ожидали! Подхожу вплотную. Уставились на меня.

— Вы спать дадите, нет? — сам закипаю, мышцы напряглись — я в хорошей спортивной форме.

Растерялись. Хозяин, оправдываясь:

— Извини, у меня гости.

Обратно иду к себе, придвигаю стол, ложусь, нащупываю нож. Вдруг тихохонько дверь толкнули — стол заёрзал! Резко вскакиваю:

— Чё случилось?

— Да, не бойся! — хозяин голову в щель суёт, дружки сзади напирают.

Взглядом со мной пересёкся, зрачки расширились… Стопорнулся. Назад сдал.

..........................................................

Окончание

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com