ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Александр КОСТЮНИН


Об авторе. Содержание раздела

БЕЛАЯ ПТИЦА

Хабар режиссёра

 

...Всесильная Судьба распределяет роли,

И небеса следят за нашею игрой!

Пьер де Ронсар

 

 

К лику «Народных» театр был причислен задолго до рождения.

Вышло как?

Начальнику Дома райкультуры в Махачкале удалось договориться: красавчикам его, за песни задорные и танцы яростные, присвоить звание «Народный ансамбль». Но бланков на все коллективы не хватило. Вручили, что осталось, — «Народный театр». Танцоры со временем разбежались, и почётное звание перешло спустя три года нам — по наследству.

Как-то вечером, незадолго до премьеры спектакля «Божественная комедия», возимся с реквизитом, подгоняем костюмы, и тут Айшат (она Еву играла) спрашивает:

— Ниям Алиевич, как мы свой театр назовём? Неужели останется «безымянным»?

Актёры, в предвкушении таинства, притихли.

— Хм-м... Имя — это слишком серьёзно, чтоб сочинять на ходу. Имя театра — горное эхо, отклик сердца на пылкое чувство. Название должно вызреть. А ты... как бы назвала?

— Я бы... «Белая птица», — Айшат мечтательно подошла к окну.

Все молчали.

 

* * *

Настоящий спектакль я видел ещё будучи школьником в Махачкале. Аварский театр поставил пьесу «Ленин в октябре». Отец достал билеты. Пришли заранее, долго не могли найти свои места... в «партере»?! Наконец угнездились, сидим, глазеем по сторонам. Публика в нарядной одежде плывёт, до потолка заполняет высокий зал. Почему-то редко кто в папахе. Люстра над головой огромная сверкучая. Раздался звонок, второй... Приглушили свет. Так загадочно... Я крепче вжался в бархатное кресло.

Широко раздвигается багровый, золотом шитый занавес.

Прямо передо мной на сцене — Ленин... Живой! Из-за кулис выбегает ликующий Бонч-Бруевич:

— Ворч Iами*, Владимир Ильич! — здоровается по-аварски.

Ленин в ответ:

— Ворч Iами!

Как принялись все смеяться: «Ворч Iами, Владимир Ильич!.. Уааа-ха! Ленин, оказывается, аварец!» Минут десять зал не мог угомониться. Пришлось закрывать занавес. Кое-как успокоились. Открывают занавес повторно: сидит мрачный вождь, заходит Бонч-Бруевич, не здоровается, виновато разводит руками:

— Революция.

Ленин хватается за голову:

— У-вах!

Зрители согнулись пополам. За животы держатся, ржут в голос. Артисты пытаются перекричать, взывают к светлому, но их уже не слышит никто...

Отец не стал дожидаться развязки. Почти навесу он тащил меня за руку к автобусной станции:

— Э, бараны! Не дали насладиться взором.

 

А в армии знакомство с театром продолжилось...

Волею судьбы к нам в отделение попал служить русский товарищ, после театрального училища. Приметил меня. Я несколько раз прикидывался пьяным, старшина, разумеется, ловил, начинал костерить.

— Да трезвый я! — выдыхаю ему в лицо, во все лёгкие.

Урус подивился:

— Для чего комедь ломаешь, Ниям?

— Когда на самом деле выпью, старшина внимания не обратит.

С этого наше знакомство и завязалось. Он был настолько увлечён Мельпоменой, что и мне голову вскружил. Труды Станиславского подсовывал, рассказывал много. Этюды понуждал делать:

— Садись на стул, изобрази: «холодно».

Я садился, потирал руки, как над костром...

— Нет. Руки, если замёрз, будут двигаться по-другому, — и показывал.

Баловались просто. Разные сценки демонстрировал, изображал то одно, то другое. Нашёл в молодёжно-эстрадном журнале сценическую композицию:

— Всего-навсего про берёзку, а сколько сказано. Вот послушай!

И — ну читать. Я жадно внимал.

Неужто про берёзу можно столько всего знать? Там и Ленин в эмиграции: сидя в далёком Лондоне, рисует на полях рукописи берёзку — трепетный символ русской красоты. Затем война. Великая Отечественная. Радистка. Во время жаркого боя открытым текстом по всему фронту летит тревожный девичий голос: «Я — Берёзка! Я — Берёзка! Я — Берёзка! Отвечайте. Дайте огонь на меня! Не успею сжечь документы, огонь на...»

Прерывается. У самого глаза блестят...

Так меня растрогало... Читал он необыкновенно, с интонацией. А я буквально видел все картины. Что меня особенно поразило? О чём говорил, всё — перед глазами: Ленин, стопка рукописей, как берёзку рисовал на полях — скучал. Я будто бы рядом. И войну видел. Занозил он меня театром и сагитировал ехать после службы во Владивосток учиться на театрального художника. Я до последнего отнекивался: «Не получится, всё-таки дагестанец! Там ни родителей, ни родственников».

Против романтики не устоял...

Отмобилизовались, повёз меня к себе. Сводил в приёмную комиссию училища. Я загадал: получу двойку на вступительном — судьба уехать. (Поступал-то чисто из уважения к нему.) Что ты думаешь — одни пятёрки. Приняли. Ну, коли так, надо учиться. Пошёл одновременно в театральный кружок при заводе «Радиоприбор». Тоже он насоветовал. Коллектив восемьдесят человек. Казалось бы самодеятельность, кружок, но какие люди преданные искусству. Режиссёр Зоя Петровна. Таких людей редко встретишь... Знающих своё дело, влюблённых. Сперва на меня внимания не обратили: «Ну, пожалуйста, приходите, массовки много. Будете маршировать за сценой». Потом доверили эпизодическую роль. Одну, другую... Я с таким удовольствием, таким рвением брался за них. Меня начали подтягивать. Год проходит, предлагают главную роль. Пьеса испанского драматурга Лопе де Вега «Изобретательная влюблённая». Роль капитана Бернардо. Шляпа, шпага, сеньоры. Действие происходит в Мадри-иииде!

— Любофь мая, прашупащады!

До сих пор от стыда сгораю, режиссёр мне замечание сделала: «Николай, акцент убрать!» Я-то полагал, никто не замечает.

Играл в дублирующем составе. Потом ведущий актёр бросил репетиции. Сам по себе красивый парень, комсомолец такой, высокий, статный. А там танцы-реверансы. Платок упавший нужно поднять элегантно: нагибается, шпага халат задирает, тыкает в живот. Он до этого своей красотой играл. Себя играл. Танцульки, поклоны, паясничанье недолюбливал. Тем более в стихах. Опять же по комсомольской работе сильно загружен, освобождённый секретарь... Пришлось мне и в основном, и в дублирующем составе играть.

Премьеру ждал с нетерпением, в страхе... Но опытные коллеги, готовые поддержать, всегда были рядом. Вспомнили быль.

 

Накануне спектакля дебютант пригласил знакомого:

— У меня бенефис.

— Кого играешь?

— Оруженосца. Говорю положительному герою: «Валабуев, вот вам меч!»

— Давай поспорим: ты вместо «Валабуев», скажешь «Валах...ев».

— Не может быть...

— Точно.

Всю ночь актёр в панике зубрил проклятую роль. Не спал, ходил по комнате, твердил, как заклинание: «Валабуев, Валабуев, Валабуев». Еле дождался утра. Премьера. Его выход. Весь бледный, в холодном поту, появился из-за кулис, решительно шагнул с мечом к главному герою:

— Валабуев! Ф-фуу... Вот вам ...уй!

 

В отличие от былинного героя у меня, на счастье, всё прошло гладко.

 

На завод по блату устроили фрезеровщиком, чтоб вечером мог подхалтурить. Разряд, выше, выше. Коллектив прекрасный. Зарплата под конец — четыреста. Какие-то премии, чуть не каждый месяц. В месткоме уговаривают:

— Ну, напиши заявление.

— Какое заявление?

— На материальную помощь.

— Не буду.

— Пиши-пиши.

Пятьдесят рублей, семьдесят рублей плюс к основной. Как-то интересно было, хотелось жить. Такой добродушный народ. Чуть не женился там. Родители письма слали: «Когда домой? сколько будешь пропадать?» Всё такое. А надо было жениться, остаться... Квартиру предлагали. Парням выделяли охотнее. Одно условие: «Делай фиктивный брак!» Для меня это было очень странно — «фиктивный брак». И я свою очередь уступил. Мне в общежитии нравилось. Там ребята весёлые, компанейские. Умные ребята. Любят труд. Понимаешь? Девять лет с ними прожил. В то время у меня другие полушария «функциклировали», так думаю.

В России совсем-совсем другой народ... Открытый, добродушный.

Позавчера по Интернету отыскал родной Владивосток. Так далеко. Чуть не расплакался. Возвратиться бы...

 

Театр — оттуда. Въелся он в меня!

 

Домой в Дагестан судьба вернула в восемьдесят пятом. Сразу же буквально, как в отдел культуры оформился, стал организовывать театральный кружок. Я знал своих учителей, даровитые люди, некоторые из них... Помню, как вели уроки, действительно могли бы прекрасно играть. Приехал: они постаревшие, с сердечными болезнями. Преподаватель истории с горечью: «Чуть бы пораньше».

Сперва я декламировал со сцены рассказы. Затем куклу-ослика сделал. Смотрел, смотрел по телевизору Никулина в цирке. У него лошадка была. Я сделал ослика. Получилось гораздо интереснее. Ослик глазастый такой, забавно фыркал. На празднике Первой борозды устроили скачки. Я решил: пристроюсь в конец, побегу сзади, порадую народ. Анекдот есть такой. Мужчина рассказывает приятелю: «Ходил вчера на ипподром. В толпе развязался шнурок, нагнулся поправить, кто-то положил на спину седло». — «И что?» — «Первым пришёл».

Здесь, конечно, было совсем не так. Не дали мне даже до трассы дойти, на скачки никто не смотрел. Обступили, облепили, будто пчёлы. Дети уставились на ослика, угощают его, заглядывают вниз: как ходит? Все желают сфотографироваться верхом. Две попытки сделал пробиться, не удалось. Пришлось костюм скидывать и спасаться бегством.

Мне сразу прозвище дали — Клоун.

 

А мечта о создании театра не отпускала.

У нас в горах всегда танцы красивые были, песни. Но чтобы вам выразительные монологи, сценки... Не принято. Ничего драматического. И хотелось привнести.

Театр — это ж такая культура...

Целый мир. Бурная река — в кувшине! Рай — на земле.

 

Репетировали то у меня дома, то в сарае. Реквизит?.. Жена бухтела: «Не знаю, куда от тебя вещи прятать?» Простыня ли, колготки, шарф, старый чемодан — всё уходило в театр. Поехал в город, в русский драмтеатр. У них там склад огромный: парики, грим, декорации, причиндалы. Всегда есть что-то списанное. На базаре таких вещей не бывает. Уговорил художников по свету: уступили прожектора, плёнки всякие — свет-тень делать, иллюминацию. Ну вот так с миру по ниточке... Глава района дал добро. Проникся: «Дело хорошее!» Клуба в селе нет, так мы договорились, что представления будут в зале администрации.

Начал с деревенских рассказов Шукшина. Объединил их... несколько сюжетов. Там герои схожие, ситуации. Они как бы из образа в образ переходили. Постановка на русском языке. Иначе никак! В районе шесть национальностей: жители соседних сёл друг друга не понимают, когда говорят на родном. Поэтому текст приводил к общему «знаменателю». Тут всё ясно. А вот... с «актёрским материалом», скажем так, тяжко было. Лицедействовать люди не привыкли... Понятия не имели: что такое интонация, тембр голоса, мимика... На Чехова пытался замахнуться... Нет. Бесполезно. Не осмыслить образы до конца — скрыта глубина. Не удаётся довести идею, зыбкую грань чувств до исполнителей. Приходилось учиться на этюдах... Один плюс: все поголовно стали читать. Сами поражались: «Вроде бы Чехова в школе проходили, а ощущение такое, словно знакомимся впервые».

 

Я продолжал искать близкий по духу материал, агитировать соратников. Театр — творчество коллективное. В одиночку можно только мечтать.

 

__________________

*Ворч Iами! (авар. к мужчине) — Здравствуй! Доброе утро!

......................................

Окончание

Екатеринбурга гостиницы отель лучших отелей и гостиниц екатеринбурга.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com