ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Анна КОНОНОВА


РАССКАЗЫ

ЖЕНСКОЕ СЧАСТЬЕ

Честно говоря, я не уставала удивляться тому, что мы с Леей стали подругами. За годы жизни в Израиле это был единственный случай установления доверительных, на уровне исповеди, отношений с израильтянкой. Кроме того, она реагировала на юмор, что делало ее уникумом среди встреченных израильтян. Крупная женщина, громкоголосая, откровенно не умеющая одеваться и следить за собой, Лея, казалось, постоянно сдерживала счастливую улыбку, прорывавшуюся при встрече с симпатичными ей людьми.

Наш прагматичный менаэль1, тасовавший кабланим2 без признаков сантиментов, многие годы платил за Лею большие деньги фирме, и это не обсуждалось даже в самые тяжелые для отдела времена.

Вначале нам просто понравилось вместе работать, потом она стала делиться со мной планами семейных поездок, тревогой за проходящего службу в Газе сына и гордостью успехами дочери-выпускницы, а я — расспрашивать о жизни в стране до моего появления и задавать вопросы по правописанию.

Она любила свой красивый дом, и ей было не в тягость убирать его. Каждый день она наводила блеск в комнатах, или на кухне, или перебирала одежду в шкафах. Муж Леи, тихий интеллигентный Исраэль, много работал, продвигался по административной лестнице и уже был начальником средней руки в одном из министерств. Как-то мы затронули детско-юношескую тему счастья, и Лея призналась, открыто сияя крупным, круглым своим лицом, что она совершенно счастлива, и желает мне иметь такого же верного друга, как ее Исраэль.

Я тогда находилась в процессе интервьюирования и отбора кандидатов на мои руку, сердце и не послушное разуму тело. Исраэль был не в моем вкусе. Он был ведомым, тенью отца Гамлета, некоей фигурой умолчания. Все связи семьи с внешним миром проходили через Лею, и принятые на тайных альковных советах решения озвучивались ею. На корпоративных вечеринках наши мужички, в каждом из которых умер политический обозреватель или хотя бы арабист, пытались втянуть Исраэля в споры о политике и обсуждение личностных качеств вождей Аводы3 и Ликуда4, но слушатель он был терпеливый, a спорщик никакой.

 

То лето выдалось особенно тяжелым. Пыльные бури навешивали душный полог над городом, и все живое замирало, завороженное тревожным желтым цветом неба. Я заканчивала несколько проектов одновременно. Людей не хватало, приходилось работать сверхурочно, и тем лучше — дома после очередного расставания с очередным Онегиным меня ждала только черепаха по имени Чуха. Лея тоже была в отпуске за границей.

В первых числах августа она вернулась, и я не узнала мою улыбчивую подругу — лицо потеряло простецкую округлость, глаза провалились и будто все время слезились. Во время путешествия по Аргентине случилось пугающее, сбивающее с ног, незаслуженное, — заболела дочка, Лиор. Подхватила странный вирус, который со скоростью снежной лавины овладел телом и привел к полной неподвижности. Девочку вынесли из самолета на носилках и в амбулансе5 доставили в больницу. Для семьи Леви пришла пора войны на истощение с бестелесным и вездесущим врагом. Лея и ее муж дежурили у постели дочери, сменяя друг друга. Приходили иногда и Леины сестры, и братья Исраэля.

Пришла однажды и я. Девочка лежала в забытьи, бледная до голубизны. Ее отец оживился при моем появлении. В палате находились еще две больные. У постели одной из них, опутанной трубками, тихо, но яростно переругивались по-русски молодой мужчина и, видимо, его теща.

— Я вас и не просил приходить! Вы здесь никому не нужны!

— Это ты не нужен! — тихий голос морщинистой женщины срывался на свист. — После всего, что ты ей сделал. Будь проклят тот день и час, когда она тебя увидела!

Глаза лежавшей на спине девушки были открыты и смотрели ввысь, казалось, проникая сквозь этажные перекрытия и крышу, нижние и верхние слои атмосферы и выше, дальше, туда, где пространство переходит во время.

— Тишали отам, ма эфшар лаозор6, — Исраэль указал глазами на посетителей.

Безошибочно разгадав во мне русскоговорящую, мать девушки попросила:

— Пожалуйста, помогите! Я не понимаю, что говорят врачи!

Мы с ней вышли из палаты. Найденный в конце коридора и удерживаемый за рукав халата доктор, был по-чеховски краток.

— Положение серьезное. Переломы левых ноги и руки, трещины тазовой кости, разрыв селезенки, внутреннее кровотечение. Операция через полчаса.

— Что, авария? — я не успела договорить, как лицо женщины расплылось и потекло.

— Попытка самоубийства... Выбросилась с третьего этажа...

 

Отмеченные в календаре оранжевым цветом, летние недели сменились осенними, подцвеченными зеленым. Отпели и отплакали еврейский новый год и йом кипур. Зеленого в календаре оставалось совсем чуть-чуть, а за ним уже призывно голубела зима.

Сын Леи, Надав, отложил поступление в университет и устроился уборщиком в отделение больницы, где лежала Лиор. Лея переворошила Интернет, прочитывая любую, самую крошечную информацию о проклятом вирусе и способах его нейтрализации. Она разговаривала с врачами на равных, предлагая им опробовать лекарства, которые на клинических испытаниях где-то в Англии или Америке показали пятидесятипроцентный уровень излечения. Лекарства эти не входили в саль труфот7, но Лея писала письма в мисрад бриют8, требовала, просила, умоляла, уговаривала, являлась на комиссии, кричала, бросала на пол стулья — и добилась своего. Лиор пролечили экспериментальным препаратом, и жизнь сначала медленно, а потом быстрее и быстрее стала возвращаться к девочке. И вот, наконец, пришел день, когда ее, еще поддерживаемую с обеих сторон, но все же передвигавшуюся на своих ногах, вывели на больничный двор, усадили в машину и отвезли домой.

С тех пор я получала от Леи радостные отчеты: «Лиор сама спустилась по лестнице», «Лиор сама приготовила яичницу», «Подружки устроили для Лиор месибат-афтаа9», «Лиор решила учиться игре на гитаре». Это та девочка, которая не могла самостоятельно повернуться в постели! Лея праздновала победу, и отдавала работе все то, что задолжала за долгие месяцы борьбы за ребенка.

Теперь она охотно оставалась допоздна, тем более, что я упархивала ровно в 16:00 и мчалась, включив форсаж, на встречу с мужчиной, при виде которого пробуждалась моя генетическая память и кричала, вызывая дрожь во всем теле: «Это ОН!».

В начале декабря, когда Чуха уже искала себе местечко для зимней спячки, внезапно и бурно, как всегда в Израиле, начались дожди. Моя светская жизнь приостановилась, и пришла пора изучения самого захватывающего в мире явления — любимого человека. Тут были и теоретические семинары на тему: «Если я скажу так, ты ответишь как?», и упоительные практические занятия под названиями: «Где...», «Как...», «Где так и где по-другому...», «Как здесь и как там...»

 

На хануку наш босс созвал отдел на традиционную вечеринку. Я пришла с Лешей, поэтому все действо и действующие лица представляли лишь декорации для поворота его головы или движения бровей. Помню только, что меня удивил Исраэль каким-то новым выражением лица и непривычной говорливостью.

А через пару дней уже удивила Лея.

— Зона-руссия!!!10 — я съежилась от крика, хотя понимала, что относился он не ко мне.

— Еш ло11 зона-руссия!— она не плакала, она никогда не плачет, сильная женщина. — Шомаат — ху миздаен ита!12 — Казалось, ей доставляло горькое удовлетворение произносить эти слова. Она вдруг бросилась ко мне, и я успела подумать, что сейчас, видимо, я отвечу за всех зонот-руссиет, но вместо этого обняла меня очень крепко и разрыдалась. Тысячи женщин земли задают подругам одни и те же вопросы:

— Ты уверена? Как ты узнала? Кто она? Давно ли?

Я не была исключением. И получила ответы. Он завел себе второй мобильник, и однажды (нет, мужчины определенно используют только одно полушарие мозга!) оставил его в машине. Надав ехал на вечеринку, и всю дорогу его раздражали сигналы о сообщениях. В конце концов он прочел их.

То была любовная лирика на ломаном иврите. Она подписывалась неизменно: «Твоя Лара».

Когда Лея, подавляя внутреннюю дрожь, позвонила в справочную «Пелефона»13, ей назвали имя и фамилию владелицы номера. Подключив кое-какие связи, не составило труда получить и адрес. После этого делом техники было узнать и всю подноготную соперницы. Сложив 1 + 1, Лея закричала от страшной душевной боли — она поняла, что ее разлучницей стала та самая неудавшаяся самоубийца, соседка Лиор по больничной палате.

 

В тот день Исраэля, вернувшегося домой поздно вечером, встречал семейный совет. Жена с красным, неживым лицом, сестра жены, полная благородного негодования, мать и отец, дрожавшие от свалившегося на них горя. Дети отсиживались в своих комнатах. И грянул бой!

— Лжец!

— Ты подумал о детях?

— Как ты мог?

— Чего тебе не хватало?

Исраэль молчал, не оправдывался.

Залп возмущения рассеялся, наступила тишина.

И тогда Леин муж сказал:

— Я ухожу из дома.

Лея боролась за семью. Она звонила мужу, просила вернуться, вспоминала прежние счастливые дни. Он открыл дело о разводе. Она грозила, что никогда не согласится на развод и раздел дома. Он забрал свою зарплату с общего счета. Она написала ему письмо о том, что любит его, несмотря ни на что. Он ответил, что любит другую.

Как-то на днях я видела Исраэля в городе. Он стоял, бережно поддерживая невысокую девушку, и что-то говорил. Девушка смеялась. Постояв с минуту, они двинулись, но шли очень медленно. Спутница Исраэля сильно хромала.

_________________________

1 Менаэль — начальник (ивр.)

2 Кабланим — работающие через фирму-посредника (ивр.)

3 Авода — партия труда (ивр.)

4 Ликуд — правая партия (ивр.)

5 Амбуланс — скорая помощь (ивр.)

6 Тишали отам, ма эфшар лаозор — Cпроси их, чем можно помочь (ивр.)

7 Саль труфот — корзина лекарств (субсидируемых) (ивр.)

8 Мисрад бриют — министерство здравоохранения (ивр.)

9 Месибат-афтаа — вечеринка-сюрприз (ивр.)

10 Зона-руссия — русская проститутка (ивр.)

11 Еш ло — у него есть (ивр.)

12 Шомаат — ху миздаен ита — Слышишь — он с ней трахается (ивр.)

13 Пелефон — фирма мобильной связи (ивр.)

ИСТОРИЯ ЛЮБВИ

Когда в возрасте 93 лет, после случившегося с ним инсульта, он потерял способность двигать рукой и ногой и членораздельно говорить, дети вначале поместили его в ту же комнату в доме престарелых, где уже несколько лет жила его 96-летняя жена, погруженная в болезнь Альцгеймера.

Но каждый раз, когда он видел, как сиделки занимаются ею, меняют подгузник, моют, или делают укол, — ему казалось, что она умирает, и он начинал истошно кричать, пытался вскочить с кресла-коляски, иногда падал и полз к ней. Поэтому его перевели в соседнюю комнату.

После утренних процедур его, умытого и выбритого, вкатывали в комнату жены. Два кресла-коляски стояли рядом, и два старых человека сидели друг подле друга. Она — с непроницаемым лицом, занятая поиском расползающихся звуков и значений, он — весь устремленный к ней, поглаживающий здоровой рукой то ее холодное сухое запястье, то пергаментную морщинистую щеку.

Однажды утром его не привезли. Старшая дочь сказала: «Папа умер. Мы не придем семь дней».

Ничто не шевельнулось в ее глазах. Ни одна мышца не дернулась в лице...

ПОХОРОНЫ

Сегодня мне хочется добавить штришок в рисованный карандашом этюд жизни и смерти в нашей стране. Хочу рассказать о самых прекрасных похоронах, которые я видела. Это было в киббуце в центре страны. Хоронили восьмидесятилетнюю женщину. Она была женой поэта, пережившей его на тридцать лет. Кроме того, что она прожила в киббуце сорок лет и, работая воспитательницей киббуцного детского садика, перецеловала и научила говорить все нынешнее его население, была она еще, видимо, веселым и заводным человеком, организатором первого косметического салона и ежемесячных посиделок с пением песен на стихи ее мужа.

 

Ее, видимо, любили.

На пасторальном деревенском кладбище среди плакучих сосен собрались все члены киббуца от мала до велика. Я была поражена — на лицах была неподдельная грусть, многие плакали.

Несмотря на то, что киббуц нерелигиозный, приглашенный рав пропел полагающиеся молитвы, старший сын, запинаясь от подступающих слез, прочел по бумажке кадиш. Потом внуки женщины, будто передавая друг другу эстафету, рассказывали об ее жизни, начиная с юности, истлевшей в Катастрофе.

Потом внучка прочла письмо, написанное несколько лет тому назад, в котором описывала подруге свою удивительную бабушку.

А другая внучка прочла стихи о грусти под сенью сосен...

И раздалась чудесная мелодия старой израильской песни — все собравшиеся дрожащими голосами ее запели. Знаете, из тех трогающих душу мелодий израильского производства семидесятых-восьмидесятых годов... Потом мне сказали, что автором слов был муж той женщины и посвятил их ей.

Пели все! Невозможно было не петь, настолько объединяла эта песня, и в тех декорациях давала ответы на самые главные и оттого невыразимые простыми словами вопросы. Даже я, не зная слов, мычала под музыку...

Потом принесшие цветы тихо положили их на свежую могилу, а остальные — и я в том числе — простые камешки.

Я уходила с кладбища, бормоча себе под нос:

 

«Мне грустно и легко.

Печаль моя светла,

Печаль моя полна тобою...»

 

Кем? Той женщиной, которую я не разу в жизни не видела и знала о ней только по рассказам ее дочери, моей скромной сослуживицы?

Или речь шла о моем недавно умершем за тридевять земель от меня отце?

 

«Печаль моя светла,

Печаль моя полна тобою...»

АВРАМ И ИЛАНА

Аврам и Илана по моим, олимовским меркам, были несомненные богачи. Им принадлежал огромный пардес в центре пасторального Беер-Якова. Но их большой старый дом на перекрестке главных дорог городка выглядел скромно и, очевидно, жаждал ремонта. Мебель и кухонная утварь были, похоже, из той же серии, что и мебель Бен-Гуриона на его ферме в Сде-Бокер. Все не новое, но по-старому качественное и пригодное для многолетнего пользования.

Авраму и Илане было под семьдесят, но они помогали мне, тридцатилетней. Каждое утро после развозки клемантин перекупщикам Аврам приезжал ко мне и приносил ящик цитрусовых. Это были великолепные тонкокожие мандарины, которые почему-то здесь, в Израиле, называются клемантинами, и невиданные мною до той поры красные грейпфруты, и блестящие оранжевые апельсины. Очень скоро, при всем моем, еще совковом, голоде на фрукты и несмотря на мою олимовскую, совковую же, жадность, образовался переизбыток, но отказаться было невозможно — в таких случаях Аврам меня не понимал. Всегда одинаково одетый в рабочие брюки и свободную рабочую же рубаху, с такой же полотняной фуражкой на голове, какие носили и в моем родном Минске пожилые евреи, он был немногословен, хотя знал по крайней мере четыре языка.

То были тяжелые времена для меня. Мы с моей больной дочерью были нестандартным случаем, и наша абсорбция не то, чтобы буксовала, а завязла по самые колеса. Нужно было возить дочку по врачам в разные места, а в ту невыносимую, непривычную для нее жару она падала в обмороки в автобусах. Я тогда еще не знала, откуда здесь приходит помощь, и рассказывала о своей беде только социальной работнице. И понять не могла — почему, ну почему, всякий раз оказывалось, что нам ничего не полагается.

Однажды Аврам и Илана пришли вдвоем в неурочный час, когда я сидела в прострации, тупо уставившись в стенку, и вспоминала все известные мне ругательства и проклятья. Говорившая по-польски Илана мастерски провела допрос с пристраcтием, и я раскололась. Старики переглянулись, Илана написала номер телефона на листке записной книжки.

— Когда тебья надо к доктор — ат мецальцелет так! — сказала она.

Грузовичок Аврама был таким же видавшим виды, как и его штаны. Сидя в нем, не надо было пристегивать ремни безопасности — в те времена, когда этот Ситроен сходил с конвейера, ремней еще не было.

Мы с ним исколесили веcь центр страны, переходя из рук в руки к разным людям, которые должны были решить Машину и мою судьбу. Тяжело вздыхая, Аврам возил нас даже в Тель Авив, куда, несмотря на пятидесятилетний водительский стаж, ездить опасался. В тот день, когда произошел неожиданный и невероятный переход количества в качество, и вдруг кто-то из решающих судьбы поднял палец вверх, я пришла в старый дом на перекрестке дорог. Лицо само собой растягивалось в улыбку, и сердце радостно частило, готовясь к взятию любых препятствий на открывшейся новой полосе. Дом был не заперт и пуст. Я стояла во дворе, ища глазами знакомые фигуры, когда соседи крикнули через калитку: «Илана бе бейт холим»1 .

В больницу я не успела... Назавтра были похороны. Множество уважаемых жителей Беер-Якова заполнили маленькое кладбище. Дочь Иланы, с сухим отчаянием рассказывала незнакомым людям об упрямстве матери, отказавшейся делать центур (шунтирование сердца). Я пробралась между пожилых людей, говорящих по-польски, чтобы пожать руку Авраму, но он стоял, плотно окруженный сыновьями, как будто защищавшими его от враждебного мира. Его движения казались неуверенными, он несомненно ничего и никого не видел вне круга, образованного сыновьями.

Больше Аврама я не видела, хотя, уже живя в другом городе, несколько раз приезжала в Беер-Яков, «мястэчко», — как когда-то называла его Илана. Старый дом видимо ветшал, и придорожная часть пардеса высыхала. Соседи рассказали мне, что дети поместили Аврама в дорогой бейт-авот (дом престарелых) в Ришоне, но адреса они назвать не могли.

Последний раз довелось мне побывать в «мястэчке» в прошлом году, и я не узнала те места, где когда-то добрые старики помогли мне пустить корни в эту землю.

На месте старого дома и пардеса кипела стройка. Одно высотное здание с красивыми балконами уже было заселено, и ещё десять пребывали в разной степени готовности еще десять. А там, где когда-то стоял старый грузовичок, рабочие мостили красным кирпичом голландскую дорожку.

__________________

1 Илана в больнице (ивр.)

 1    2    3    4

Содержание рубрики

Стихи

Купить лодочный мотор http://www.altasport.ru/category-46.html в Воронеже.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com