ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Борис КОЧЕРГА


РОЛЬ ПОЭЗИИ В ПРЕВРАЩЕНИИ ОБЕЗЬЯНЫ В ЧЕЛОВЕКА

«У знания есть собственные цели,

догадка же всегда

куда забавнее, чем знанье».

 

Уистан Хью Оден «Археология»

(перевод Михаила Фельдмана)

 

В каждой шутке — лишь доля шутки. Шутка, вынесенная в название этих заметок — очевидна, поэтому сразу перейдём к вещам серьёзным. Начну с цитаты:

 

«...если речь — это то, что отличает нас от прочих биологических видов, тогда поэзия, будучи высшей формой языка, есть не что иное, как наша антропологическая цель. Те же, кто считают поэзию искусством, или своего рода развлечением, совершают антропологическое преступление, прежде всего — против самих себя».

 

Приведенное высказывание принадлежит Иосифу Бродскому. Являясь последним (в хронологическом смысле) гением русской поэзии, Бродский, кроме того, был замечательным мыслителем второй половины ХХ века. Говорю я это не к тому, что любое его суждение следует воспринимать, как непреложную истину. Дело в другом. По своей натуре Бродский не был склонен к наукообразному выпендрёжу.

Его суждения, даже самые нетрадиционные, всегда были выношены, внутренне аргументированы. Под ними, как под видимой вершиной айсберга, находился колоссальный пласт эрудиции, культуры. По своему характеру эти суждения являлись скорее феноменологическими, чем строго научными, что вполне естественно для поэта. Но их содержание способно стимулировать размышления в самых различных сферах научного знания. В этом смысле, мечта Осипа Мандельштама о поэте, в котором «поют идеи, научные системы, государственные теории так же точно, как в его предшественниках пели соловьи и розы», в явлении Бродского нашла своё наиболее значительное воплощение.

В равной мере это относится и к определению поэзии, как «нашей антропологической цели».

В другом месте и по другому поводу тот же Бродский заметил: «...поэтическая аудитория редко насчитывала больше одного процента населения». Признаюсь, ознакомившись с этим замечанием впервые, я пребывал в полном недоумении.

Это был период, когда литературные вечера поэтических кумиров еще собирали стадионы, а поэтические сборники выходили миллионными тиражами. Время всё расставило по своим местам и, в отношении «одного процента поэтической аудитории», продемонстрировало абсолютную правоту Бродского. Теперь уже нет необходимости обосновывать вещи совершенно ясные, отмечу лишь, что так называемый «поэтический бум» 60-х — 80-х годов имел к подлинной поэзии чисто условное отношение, ибо общественное сознание того времени стремилось получить от этого «бума» прежде всего то, что в демократическом обществе дают свободная журналистика, альтернативная идеология, нонконформистская мораль, политическая оппозиция и т.п.

 

Вернёмся, однако, к приведенным высказываниям поэта. Если утверждение о поэзии, как «антропологической цели» и замечание об «одном проценте поэтической аудитории» принять в качестве исходных тезисов — возникает любопытная ситуация. Для начала припомним некоторые хрестоматийные сведения. Антропологическая (в биологическом содержании) эволюция человека продолжалась около одного миллиона лет и завершилась появлением нового биологического вида — «человека разумного». Существование этого биологического вида (т.е. нас с вами) насчитывает около 100 тысяч лет (не будем расширять эти хронологические границы в связи с научными открытиями последнего времени — в данном случае это не имеет принципиального значения).

Получается, что в ходе 100-тысячелетней истории человечества поэзия, как «антропологическая цель эволюции», осуществилась на «один процент». Допустим, что этот процесс будет идти теми же темпами, что и прежде. Тогда для определения временного периода, в течение которого поэзия справится со своей задачей (превратив 100 процентов населения в поэтическую аудиторию), остаётся решить несложное алгебраическое уравнение:

 

1) 100тыс. лет — 1%

х — 100%;

2) х = 10 млн. лет.

 

Полученная цифра, разумеется, не более чем очередная антропологическая шутка, которая, кажется, демонстрирует иллюзорность идеи о поэзии, как антропологической цели человечества. Но смею сказать, что кажется это лишь на первый взгляд.

Говорить о том, какими темпами будет идти воздействие поэзии на антропологическую природу человека, какова будет степень этого воздействия в будущем — задача совершенно непосильная, хотя бы потому, что одному Богу ведомо — сохранится ли в такой временной перспективе сам человек, как объект антропологической эволюции. Но поразмышлять в серьёзном тоне на тему, несерьёзно сформулированную в заглавии — определённая возможность имеется.

Тем более, что известный классик, не менее известного учения, дал в этом отношении вдохновляющий пример, на полном серьёзе обосновывая «роль труда в процессе превращения обезьяны в человека». И здесь, прежде всего, необходимо обозначить тот смысл, который я буду вкладывать в одно из основных понятий предстоящего разговора. Таких понятий два: «поэзия» и «антропологическая эволюция». Реальное содержание понятия «поэзия» определяется не дефинициями, а конкретными стихами. Остается второе понятие. Под антропологической эволюцией будет пониматься не собственно биологическое становление вида, а то, что последовало и продолжается поныне после появления «человека разумного», то, что в современном интегрированном научном знании, с подачи социобиологов, принято называть генно-культурной коэволюцией. Говоря конкретнее, речь идет о развитии интеллектуальных, психических, нравственных, эстетических, духовных, даже геронтологических качеств и возможностей человека на базе его биологической природы. Именно этот смысл подразумевал Бродский, говоря о «нашей антропологической цели». Для полноты видения сюда следовало бы подключить знание теологическое, эзотерическое и мистическое. Но это был бы уже принципиально иной угол взгляда и существенно отличный дискурс рассуждений. Поэтому постараюсь придерживаться рамок традиции научной, проводя при этом, как говорил Жак Деррида, «прививки поэтического к философскому без смешения».

 

Для того, чтобы обозначить ту роль, которую играла поэзия в антропологической эволюции, очевидно, следует первоначально попытаться проникнуть в истоки этого вида духовной деятельности. Но дело всё в том, что никакая наука не в состоянии реконструировать первый акт стихосложения и выявить, как же он конкретно повлиял на эту самую эволюцию? Тем не менее, иногда то, что недоступно науке, подвластно поэзии. Ещё в античные времена говорили: когда логос (научное, философское познание) себя исчерпывает, он призывает мелос (песня) и вербос (поэзия). Гарсиа Лорка по этому поводу заметил: поэт за секунду может оказаться там, куда философия будет идти столетия. Послушаем поэта:

 

НЕАНДЕРТАЛЕЦ

Он приспособил к делу камень...

Потом раздул пещерный пламень...

Разгрыз мясной горелый кус...

Рыгнул... И самку ввёл в искус...

Зевнул... И после трудных дел

Звезду в проёме разглядел...

Вздохнул... И тут услышал он

Глагольной рифмы сладкий звон...

                             (Юрий Влодов)

 

Был ли этот первый стихотворец неандертальцем, или это был уже «человек разумный» Омо, или, что вероятней, более поздний кроманьонец, — установить не может не только воображение поэта, но даже генетическая память того, кто помнит все свои «реинкарнации», начиная от кошки. Тем не менее, в приведенном стихотворении само событие воссоздано, на мой взгляд, вполне достоверно и убедительно. По какой причине подобный опыт первого стихосложения зафиксировался и продолжился — можно только фантазировать. Допустим, не последнюю роль здесь сыграло то, что озвучившему свой неожиданный опыт первому стихотворцу не пришлось уже «вводить самку в искус» традиционным способом. Предположим, дело было сделано успешней «сладким звоном рифмы», после чего и начался отсчет того самого, условного «одного процента поэтической аудитории». Так или иначе, но в последующих событиях эта замечательная, «вводящая в искус» противоположный пол, функция поэзии возможно и играла не последнюю, однако далеко не ведущую роль:

 

«Когда отхлынет кровь и выпрямится рот

и с птицей укреплю пронзительное сходство,

тогда моя душа, не сколок, а народ,

забывший ради песен скотоводство...»

 

В этих стихах Юнны Мориц заключен уже иной смысл, который содержит обозначение некоего непреходящего предназначения поэзии и поэта. История человечества складывалась, увы, таким образом, что ни у одного народа, ни в какие времена не было и нет возможности «забыть ради песен скотоводство». Но народ всегда делал это посредством души и голоса поэта, которые хранились и передавались в народе от поколения к поколению в явлении языка, в феномене его высшей формы — поэзии. Более того, по словам замечательного писателя Бориса Хазанова: впереди каждого народа идёт язык, как огненный столб. Добывая в поте лица своего хлеб насущный, еще задолго до Завета, народы своим коллективным бессознательным «чувствовали», что «не хлебом единым жив человек». Именно язык и различные виды духовных практик всегда были, есть и в мыслимой перспективе будут являться определяющими факторами коэволюции «человека разумного».

 

Современному русскому философу Сергею Хоружему (более широко известному как переводчику знаменитого «Улисса» Джойса) принадлежит разработка концепта «духовная практика». Предоставим ему слово:

«Духовная практика — это фундаментальный антропологический феномен, который заключается, кратко говоря, в том, что человек реализует в нем некое своё имманентное, ему присущее устремление к инобытию. Человек не соглашается с собой таким, каким он дан себе, со своей наличной данностью... Разные попытки, разные стратегии осуществления этой задачи, этого онтологического устремления измениться, и оказываются разными духовными практиками... Путь духовной практики, совершенно очевидным образом, избирается человеком в порядке его собственной, личной задачи, даже интимно личной. Он ощущает, что это нужно ему для его самореализации, для его самоосуществления, для сведения своих личных счётов со своей жизнью — не по каким-то коллективным, социальным или иным стимулам, а сугубо из глубины самого себя... Он делает это, концентрируясь, даже предельно концентрируясь на самом себе».

Будучи крупнейшим специалистом по исихазму, Хоружий относит к духовным практикам исключительно религиозные духовные практики, за которыми стоят многовековые религиозные традиции. Помимо исихазма, сюда включаются практики, связанные с восточными религиями, такие, как дзен, тантра, разные формы йоги, даоские практики, суфизм. Автор этого концепта строго разводит религиозные духовные практики и художественные практики, не включая последние даже в качестве специфических разновидностей в практики духовные. Понимая, что здесь не место для развёрнутой дискуссии по данному пункту, я представлю лишь своё видение связи духовной практики с таким явлением, как поэзия, опираясь при этом на общий концепт указанного автора.

 

Мой тезис состоит в том, что поэзия являлась не только одним из основных и древнейших видов духовной практики, но и из всех разновидностей последней играла роль наиболее мощного фактора антропологической эволюции.

«Поэтический путь, — пишет Бродский, — вообще всегда начинается поиском индивидуального пути к праведности, самосовершенствованию». Исходя не только из теоретического понимания проблемы, но и опираясь на личный, пусть весьма скромный, опыт, я усматриваю совпадение по существу между высказыванием поэта и философским концептом ученого, учитывая, что последний ограничивает приложение своего определения «духовная практика» более узкой сферой. Однако здесь необходимы некоторые обоснования.

Из общего периода существования «человека разумного» около 5-6 последних тысячелетий выпадает на его письменную историю. Примерно такой же возраст имеют и первые, зафиксированные письменностью, ритмизованные, а стало быть, уже поэтические тексты: религиозные гимны, эпос, мифы и т.п. Однако по артефактам, проявившимся в дошедших до нас более ранних образцах материальной культуры, можно утверждать, что поэзия являет собой одну из древнейших форм (если не изначальную) не только художественных, но и духовных практик. Воздействие поэзии на коэволюционные процессы было, как мне представляется, более масштабным, более значительным, чем влияние религиозных духовных практик.

Замечательный бард Александр Мирзаян, кроме того являющийся интересным исследователем и интерпретатором значения песенного текста и роли певца в человеческой истории, считает, что песенный поэтический текст, это вообще первый текст, созданный человеком, который существовал ещё до письменности в вербальной форме. И если был прав Жак Деррида в том, что «мир есть текст», то мир человеческий начался с текста поэтического. Наверное, не случайно, что мифические боги многих народов мира были певцами, а становление и единение наций происходило вокруг вождя, жреца и поэта. Прежде эти роли воплощались в одном лице — например, царь Соломон. Но и после происшедшего здесь «разделения труда», по мнению древних китайцев, нацию строят император и певец, а по утверждению историка Ключевского, нацию создали Пётр и Пушкин. Тираны нутром чуяли силу слова поэта, даже сами пытались пописывать стишки (последние «выдающиеся» примеры — Сталин и Мао). Поэтому они всегда ревностно отслеживали степень влияния поэтов на общество, пытались перетянуть их на свою сторону. Нерон держал в своих учителях Сенеку, пока последний не вскрыл себе вены. Сталин сам звонил Пастернаку, писал письма Чаренцу, но когда убеждался в реальной неуправляемости, а стало быть, опасности поэта, принимал необходимые, по его разумению, меры. «Не трогайте этого юродивого» — по отношению к Пастернаку, «полумонахиня — полублудница» — по отношению к Ахматовой — этих слов было достаточно для изоляции поэтов от читателей, от общества. Мандельштам же и Чаренц были безжалостно и коварно уничтожены физически. Цветаева доведена до самоубийства. Здесь я говорю о великих поэтах, чьими устами действительно говорил язык нации и чьё «антропологическое» воздействие было и остается сильнее абсолютной власти тирана.

Ещё раз отмечу: поэзия, как и религиозная духовная практика, это разновидности фундаментального антропологического феномена, именуемого «духовной практикой». Суть этого феномена состоит в «онтологическом стремлении измениться», в «антропологическом опыте духовно-бытийного восхождения» (Хоружий), в «индивидуальном пути к праведности, самосовершенствованию» (Бродский). Как в религиозной духовной практике, так и в случае с поэзией, путь этот избирается человеком в порядке интимно личной задачи и требует предельной концентрации на самом себе. Мало того, сам процесс прохождения этого пути связан со сходными формами «изменённого сознания» и близкими медитативными состояниями психики, граничащими с трансом. Вместе с тем, между поэзией и религиозной духовной практикой существуют значительные различия, которые, собственно, и разводят их по самостоятельным видам духовной практики. Эти различия можно проследить по следующим направлениям: 1) содержание индивидуального опыта; 2) способы его трансляции; 3) индивидуальный эволюционно-антропологический результат, масштабы его воздействия на процесс антропологической эволюции человека в целом.

По своему характеру и содержанию индивидуальный опыт религиозной духовной практики — это опыт духовно-мистический, не поддающийся оформлению в нормативном языке (здесь необходимо указать на то, что не следует отождествлять религиозную духовную практику, например — исихазм и религиозность верующего человека, религиозные ритуалы, религиозную традицию вообще, ибо последние к религиозной духовной практике не относятся).

Индивидуальный же поэтический опыт — это тоже опыт духовный, но не содержащий мистику. Возможное наличие в этом опыте мистических элементов может быть оформлено, хотя и поэтическим, но вполне нормативным языком, доступным, в принципе, для восприятия теми, кто непосредственно в этот опыт не включен. Да и сам поэтический опыт хотя и «интимно личностный», но вполне универсальный. Он включает опыт художественный, интеллектуальный, нравственный, житейский и проч. Духовно-эволюционным этот опыт делает не мистическое содержание, а наличие в нём прозрений, выраженных лишенными всякой мистики специфическими поэтическими средствами.

Эти отличия в характере и содержании духовного опыта определяют совершенно несхожие механизмы его трансляции. Опыт религиозной духовной практики, как опыт индивидуально-мистический, может передаваться исключительно способом личного общения (гуру — ученик; монах — послушник и т.п.). Причем трансляция этого опыта происходит в кругу определённого сообщества, живущего по строго установленным канонам. Механизмом передачи опыта поэтического является язык. Этот способ не требует в качестве обязательного условия непосредственный, живой контакт учителя и ученика и может осуществляться вне закрытого специфического сообщества.

 

Эволюционно-антропологическим результатом религиозно-мистического опыта является, условно говоря, душа конкретного человека, её индивидуальный духовно-эволюционный прорыв. Это и основное целеполагание, и главное достижение религиозной духовной практики. В поэзии данная ситуация выглядит несколько иначе. Опять сошлюсь на Бродского: «Рано или поздно и, как правило, скорее раньше чем позже, поэт понимает, что перо его достигает большего, нежели душа». Но то, чего достигает перо поэта, имеет возможность более масштабного воздействия на духовно-эволюционные процессы, чем ситуация «учитель — ученик», существующая в религиозной духовной практике. Хотя, если вспомнить об «одном проценте поэтической аудитории», и здесь особо обольщаться не следует. И всё же, несмотря на сегодняшнюю популярность, даже модность некоторых религиозных духовных практик, особенно связанных с восточными религиями, эти практики не обладают той широтой «приемлющего участия» (термин Бахтина), какая есть у поэзии. Речь идет о том, что человек может полностью не погружаться в определённый духовный опыт, духовную практику, сам не становиться на этот путь, как главный или единственный. Но он может понимать и разделять его. В религиозной духовной практике это невозможно.

Особенностью поэзии, как духовной практики, является то, что человеку вовсе не обязательно становиться стихотворцем. При отсутствии поэтического дара этот путь даже опасен, ибо ведёт к графоманству. Иными словами, ведёт не к особому виду духовной практики, а к особой форме духовной деградации. Что же касается «приемлющего участия», то оно раскрывает значительные возможности для духовной эволюции. Если человек по своей личной, интимной потребности помнит наизусть стихотворение, можно считать, что он написал его сам, говорил Бродский. Возьмём, к примеру, такие строки Пастернака:

 

«Ты так же сбрасываешь платье,

Как роща сбрасывает листья,

Когда ты падаешь в объятье

В халате с шелковою кистью.

 

Ты — благо гибельного шага,

Когда житье тошней недуга,

А корень красоты — отвага,

И это тянет нас друг к другу».

 

Когда человек, опять же, интимно, для самого себя, а не для внешнего эффекта, читает на память эти стихи — определённая степень соответствия между его душой и стихотворением существует, особое видение и чувствование мира, свойственное поэту, наличествует и в читателе. Пётр Вайль — не поэт, но один из лучших современных читателей поэзии, отмечает: «По вторгавшимся в тебя стихам можно выстроить свою жизнь — нагляднее, чем по событиям биографии... Воспринятые мысль и образ становятся твоими, а их уровень поднимает и тебя в собственных глазах». Каждый подобный случай есть не что иное, как приобщение к поэтической духовной практике. Правда, и здесь человек должен обладать предрасположенностью, какой-то врождённой внутренней организацией. Как заметил в одной из своих автобиографий Сергей Есенин: для того, чтобы постичь Пушкина, уже надо иметь талант. Другой, хотя и менее знаменитый поэт, сказал об этом же не менее точно: «Чтоб разглядеть над чужой головою космос, / надо иметь над своей головой похожий». (Яков Фельдман)

 

Несмотря на все обозначенные отличия, поэзия и религиозная духовная практика не только являются важнейшими факторами антропологической эволюции, но и восходят к некоему единому, высшему мистическому началу. Я уже отмечал, что в саму поэзию, как таковую, мистическое содержание практически не включено. Однако сам процесс и факт появления поэтического содержания иначе как мистическим не назовёшь. Вот что по этому поводу писал выдающийся русский философ Лев Шестов:

«Сократ сравнивал поэтов с оракулами. Откуда-то они добывают истину, но ни сами они не понимают значение своих истин, и не умеют их объяснить другим. Сократ остановился на этом в своём сравнении поэтов с оракулами и, может быть, говоря вообще, он был прав... Обыкновенный человек, читая Сологуба, доходит порой до бешенства. Одуряющие пары, а затем загадочная неподвижность: как мог Аполлон благословить такое творчество? Еще проза — куда ни шло: её можно объяснить реалистической тенденцией. Но поэзия? Откуда она, почему Сологуб мучит и волнует сердца, как своенравный чародей?

Опять вспомним Сократа. Сологуб — оракул. Его проза не реализм, а одуряющие пары, его поэзия, как ответы Пифии — вечная и мучительная загадка. В ней есть дивная музыка, смысл которой ни ему, ни его читателям разгадать не дано».

............................................................................

 1    2    3

Дальше можно читать он-лайн или скачать:

Борис Кочерга. Роль поэзии в превращении обезьяны в человека. Арх. файл, формат Word, размер 45 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Альманах 2-07. «Смотрите кто пришел». Е-книга  в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,9 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Информация и новые книги по тантре. Что такое тантра и где научиться тантрическому массажу в Москве.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com