ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Александр КИРНОС


 

Александр Кирнос. Тыча (The Teacher). Повести и рассказы. Авторский сборник

ISBN: 978-5-90562-967-9

Год издания: 2012

Издательство: Зебра Е

«Тыча» — новая книга Александра Кирноса. Жанрово, как всегда, у автора — разнообразно, а по сути: эта проза — жизнь, воплощенная в слове, жизнь советского школьника, мальчика из московской рабочей семьи, курсанта ленинградской Военно-медицинской академии, молодого гарнизонного врача, взрослого человека в разных обстоятельствах. Не калька собственной жизни, не слепок, а переосмысление, перевоплощение, переживание сущностного, сокровенного, вневременного, это непредвзятый взгляд на мир романтика, философа, мечтателя, не утратившего с возрастом детской жажды познания, и одновременно скупой, по врачебному четкий, честный, а порой безжалостный эпикриз врача-хирурга, имеющего богатый жизненный и профессиональный опыт. В этой прозе есть свой ритм, своя музыка, ирония, печаль и слезы, дерзкие взлеты и не всегда благополучные приземления. Все как в жизни.

Твердый переплет, 320 стр.

Тираж: 1000 экз.

Формат: 70x90/32 (113х165 мм)

Купить книгу в магазине «Озон»: http://www.ozon.ru/context/detail/id/18865127/

Купить книгу в магазине «Лабиринт»: http://www.labirint.ru/screenshot/goods/358570/1/

 

Скачать авторский сборник в формате PDF, 0,7 Мб

ТЫЧА
Маленькая повесть в 5 фрагментах

 

МАУГЛИ

 

— Новая тыча, новая тыча идет, — ворвался в класс, вихляясь, как орангутанг, Женька Солодовников. Класс был готов к встрече, рогатки уже давно были извлечены из карманов и портфелей и лежали в партах в боевой готовности, все ждали сигнала Сундукова. Дверь распахнулась, из коридора вылетел портфель, упал на учительский стол, проскользил несколько сантиметров по его гладкой поверхности и замер точно посередине, затем размашистым шагом вошла пожилая, да что там пожилая, старая женщина в застиранной коричневой юбке до пола и белой кофточке, прошла по проходу между рядами парт к задней, где сидел Сундуков, сняла очки и, вложив два пальца в рот, по разбойничьи свистнула.

— Ну, что, пираты! — с каким-то странным акцентом сказала она. — Где ваши стрелы и абордажные крючья?

На лице цвета темно-красной меди светились, разделенные горбатым форштевнем носа, два озера пронзительной голубизны, сквозь редкие рыжие волосы просвечивала странно белая кожа черепа.

Не дождавшись ответа, она прошла к столу, открыла портфель и достала из него какую-то потрепанную книжку.

— Для начала я прочту вам про Маугли, — сказала эта странная женщина, села за стол и начала читать. Читала она по-русски, но затрепанная книжка, как сообщил классу все тот же Женька, корча страшные рожи за её спиной, была написана по-английски, и сам факт мгновенного перевода ошеломил класс.

Класс замер, тугая, словно натянутая индейским луком тишина, плыла над застывшими фигурами учеников раздолбанного шестого «А», бандерлоги* из красных корпусов рабочего поселка корчили рожи в джунглях Мадраса, скалился Шер-хан — Сундуков, вокруг него крутился, шакалил, пригибаясь, чтобы казаться ниже ростом, Витька Лузин, сердце Корнева взлетало и замирало при полетах на лианах вместе с Маугли.

______________________

* Бандар-лог (хинди, англ. Bandar-log) — вымышленный обезьяний народ из «Книги джунглей» английского писателя Редьярда Киплинга, а также советского мультфильма «Маугли» по мотивам произведений Киплинга. В некоторых переводах с английского употребляется во множественном числе — бандар-логи. Часто используется также слово бандерлоги, в том числе и в английском языке (англ. banderlog, сам Киплинг рекомендовал произносить как англ. Bunder). — Википедия.

______________________

 

— Тыча, тыча, мы с тобой одной крови, — шептал он, сразу и навсегда влюбившись в эту странную, похожую на шкипера, женщину из полуденных морей.

Он закрыл глаза и отключился. Хриплые голоса чаек и тяжелый удушливый запах йода заполнили пространство вокруг него, чайный клипер, захваченный одноглазым Джо и его командой в короткой и яростной схватке, покачивался в мертвой зыби Саргассова моря.

В детстве ему больше всего хотелось быть пассажиром речного корабля, неважно какого: баржи, буксиры, а иногда гордые белоснежные красавцы-пароходы скользили мимо высокого берега Оки, куда на лето выезжал детский садик, в который ходил Корнев, и в то время, когда другие дети бегали, ссорились, возились — он сидел на скамеечке и с замиранием сердца следил за незаметным, неспешным движением судов. Вряд ли он тогда так думал, но чувствовал, ощущал именно это — счастье в том, чтобы сидеть неподвижно, а мимо пусть медленно плывут берега реки с деревьями, коровами, домами, поселками, лугами. Корнев мечтал, чтобы мир двигался мимо него и двигался медленно, чтобы можно было внимательно всмотреться, вчувствоваться в каждое неповторимое, единственное мгновенье.

Ему не хотелось быть в центре вращающегося мира, повторений он не любил, а поскольку худшее из возможных повторений — это постоянство, то поневоле приходилось двигаться, а двигаться Корнев тоже не любил, и поэтому он испытывал блаженство в сочетании собственного покоя и внешнего движения, но непременно неторопливого, чтобы можно было рассмотреть все подробности, и чтобы то, что открывалось взору в следующее мгновение, было новым, отличным от предыдущего.

Корнев вырос на заводской окраине Москвы, зеленая трава в скверике, отделяющим дома их микрорайона от Шинного и Шарикоподшипникового заводов, на поверку была покрыта густой черной сажей, и если они играли в индейцев, то из засады выскакивали и потрясали копьями не индейцы, а негры, а вокруг теснились невзрачные пятиэтажки, отличающиеся друг от друга только цветом. Корнев жил в серой, а в школу ходил мимо красных, и там-то и жили бандерлоги, и ходить мимо них было сущим мучением, особенно, когда его в школу провожала мама или дедушка, и ужасней всего, если дедушка, ведь он ещё с русско-японской войны был глухим и только доброжелательно улыбался, когда эти обезьяны скалились вокруг и оскорбляли Корнева и дедушку так, что выдержать это было невозможно, или умереть, или убить, и Корнев окаменевал и отключался, представляя себе, как он повесит их всех на бушприте своего трехпалубного брига.

Обычно раз в месяц «серые» и «красные» назначали стрелку, и на границе между этими пятиэтажками, на задах у забора велозавода, где штабелями были свалены деревянные рейки, сходились в битве благородные волки и шакалы, впереди были они, легкая пехота, вооруженная камнями и тазами, которыми прикрывались головы, а за ними шли фехтовальщики — семиклассники, а потом уже вступали в бой основные силы, гоплиты, кулачные бойцы из восьмого и девятого класса, дравшиеся по настоящему, до первой крови.

Женька Солодовников жил в одном из красных корпусов, он был бандерлогом и одним из худших, гадливое чувство омерзения подымалось у Корнева в груди, когда, стоя у доски за спиной у Манюни Михайловны, Женька расстегивал ширинку и дрочил, или, извиваясь как уж, проползал под партами ближнего к окну ряда к стоящему почти вплотную к первой парте учительскому столу, а потом на переменке, выкатывая глаза, свистящим шепотом, который был слышен, как казалось Корневу во дворе соседней женской школы, брызжа слюной в ухо, сообщал в каких трико пришла сегодня в школу Манюня Михайловна, бледная, беременная англичанка, которая преподавала у них до Тычи.

Обычно она ходила в серых, изредка в голубых, а однажды так потрясла воображение Женьки, что он всю перемену ходил один и беззвучно, как рыба, открывал рот, и только, когда переросток Сундуков, который был старше всех на два года и видел уже не только трико, а и то, что под ними, и вообще имевший какие то серьезные отношения с взрослыми девушками из ремеслухи, о чем с противными смешками рассказывал Лузин, только, когда потерявший терпение Сундуков схватил его за ворот и несколько раз встряхнул, только тогда Женька выдохнул: — рррр, — и замолчал.

— Что ррр, урод тряпочный, что ррр? — тряс его Сундуков, и Женька еще выдавил: — вввы, — и замолчал окончательно. Только к следующей перемене, обретший речь Женька сообщил, что на Манюне Михайловне были розовые трико, несколько дней после этого ходил в школу странно притихший, а потом на несколько месяцев вообще исчез, как позже выяснилось, где-то лечился.

Им катастрофически не везло с учителями английского, но тогда они считали, что наоборот, им здорово фартило, учителя не задерживались у них в классе, заданий на дом не было, а в неожиданно всплывающие свободные окна можно было играть в морской бой или шахматы, или что-нибудь читать, или вообще убежать к железной дороге, курить и смотреть на проходящие мимо товарняки.

А с Тычей все стало иначе. Она входила в класс точно за одну минуту до начала урока, и они сами не заметили, как начали писать бесконечные упражнения, учить таблицы неправильных глаголов и отрабатывать произношение.

Что-то странное, какая-то не дающая Корневу покоя загадка была в облике, повседневном поведении Тычи и ещё в чем-то неуловимом, что смутно чувствовал Корнев во внезапных паузах ее речи, поразительном несоответствии между четкой, почти военной командной лексикой и отрешённым, вглядывающимся куда-то в запредельность лицом. Казалось, что она была одновременно и здесь, и где-то в другом, давно исчезнувшем мире.

Женька однажды попробовал проделать тот же трюк с разглядыванием трико у Тычи, но когда он, проползая под партой Корнева, дернул его за штанину, требуя освободить дорогу, Корнев изо всех сил ударил его каблуком. Женька взвыл, схватил его за ногу и укусил. Всё кончилось тем, что Тыча выставила их обоих из класса и они продолжили выяснение отношений за сараями у железной дороги, Вначале они вцепились друг в друга и покатились по склону, а потом как-то одновременно расцепились и не глядя друг на друга, разошлись в разные стороны, размазывая кровь и сопли. Вечером того же дня на пустыре за школой дорогу Корневу преградила группа парней из Красного корпуса.

— Ты совсем оборзел, Корень, — сплюнув с губы окурок, сказал Сундуков, — Ну-ка, Жженый, врежь ему промеж глаз.

Лузин сзади вышиб у Корнева портфель, а когда он повернулся, Женька ударил его в ухо. Корнев устоял и, не отвечая на удар, глядя прямо в глаза Женьке, сказал:

— Я тебя все равно урою, гад, и ты знаешь за что.

Сундуков лениво отвернулся и сказал: «Айда, пацаны».

— Вы что, вы куда, — заметался Женька. — А как же я, а он?

С этого дня Корнев ни разу не разговаривал с Женькой, а с седьмого класса, после введения совместного обучения с девочками, они оказались в разных школах.

Как-то Тыча пришла на литературный школьный вечер, что делала крайне редко, и именно в этот вечер Корнев читал Багрицкого, как ему казалось, читал хорошо.

«Нас водила молодость в сабельный поход», — самозабвенно завывал он. «Чтоб страна суровая кровью истекла», — звенел его голос под сводами актового зала, и вдруг слева от входа он увидел Тычу, она стояла прислонившись к колонне, голова её была откинута назад, глаза полузакрыты, казалось она дремала, но на словах: «чтобы юность новая», резко оттолкнулась от стены и вышла из зала, а на следующий день попросила его задержаться в классе после уроков и предложила перевести с английского «Песнь о Гайавате».

Самостоятельно перевести Лонгфелло Корнев не смог, но выяснил, что эта книжка уже переведена, нашел её, и она надолго стала одной из его любимых книг, а потом с подачи Тычи пришел черед Уитмена, Бернса, Китса и Джона Донна.

Корнев пытался себе представить, чем она занималась до того, как пришла к ним в школу, но у него ничего не получалось, его воображения хватало только на кругосветное плавание, а где ещё, как не на Соломоновых островах, можно было приобрести такой несмываемый кирпично-коричневый загар и откуда она так знает английский. В Тыче угадывалось не добросовестное, унылое знание языка, приобретенное в пединституте, в ней жила вольная языковая стихия, бескрайняя, как океан, а её чуть выпуклые глаза незаметно меняли свой цвет от серо-голубого до зеленовато-синего, но всегда были и прозрачными и бездонными одновременно, а разговаривая, она смотрела в глаза собеседника и Корнев тонул в её глазах, но тонул с радостью, а не со страхом, и представлял себе то неведомых рыб, живущих в глубинах Марианской впадины, то обитателей далёкого Большого Барьерного рифа.

Однажды он набрался смелости и спросил её, где она была до того, как пришла к ним в школу. Она внимательно посмотрела на него, взгляд её стал жестким, а глаза, дымчатыми, как топаз, который Корнев видел на экскурсии в музее минералогии.

— Я расскажу тебе об этом, но позже, — медленно сказала она.

 

 

ВЗВЕЙТЕСЬ КОСТРАМИ СИНИЕ НОЧИ

 

В старших классах море и медицина полностью завладели сознанием Корнева, и он мучился, не зная, как совместить эти два желания в одной профессии. Выход нашелся неожиданно, ловцы душ из военкомата предложили направить его на морфак военно-медицинской академии.

Он неожиданно легко поступил в академию, но всё оказалось не так просто, как он вначале думал, Корнев с головой окунулся в новую самостоятельную жизнь, но уже после второго курса почувствовал странное беспокойство. Понадобился ещё один год, чтобы Корнев определил его причину.

В окружающей жизни было слишком много интересного: музеи, девочки, медицина, самодеятельность, волейбол, телепатия, романы, стихи, белые ночи, тайны жизни и смерти, все существовало одновременно, желания распирали Корнева, как тесто в квашне, времени катастрофически не хватало и осуществлялось не то, чего ему больше всего хотелось, поскольку хотелось ему всего и сразу, а то, что оказывалось доступным в данный момент.

Последовательность в чувствах и поступках не была его сильной стороной. На колченогом столе с одной отломанной ножкой — львиной лапой, в комнате, которую снимали они с другом на Обводном канале, в беспорядке лежали Эшби, Винер, статьи по теории вероятностей, Болеслав Прус, Блок, Войно-Ясенецкий, разрозненные тома журналов «Грудная Хирургия».

Ночью он просыпался от ритмичного скрипа кушетки в соседней комнате, где жил бывший партерный акробат и начинающий писатель Володя, к которому приходила перепечатывать рукопись и случайно задерживалась очередная миловидная «клизмочка», как Володя называл машинисток. Под этот скрип невозможно было ни читать Блока, ни вдумываться в нравственный императив Канта, ни готовиться к экзаменам. Корнев выскакивал на улицу. Город был погружен в белое марево, он завораживал, обещал что-то невообразимое, Корнев бежал — плыл? летел? — он не помнил, как, но всегда с удивительным постоянством выныривал из этого волшебного сна наяву на Пряжке у дома Блока, томительное ощущение предстоящего счастья переполняло его, всё, всё было возможным и всё только начиналось.

Учился он легко и радостно, был отличником, правда, до круглого чуточку не дотягивал, всегда что-то отвлекало, слишком много и вокруг и внутри Корнева было непознанного, сосредоточиться на чем-то одном было невозможно и он с любопытством и наивной смелостью щенка тыкался носом во все новое. Нет, исследователем Корнев не был, не хватало ему неколебимой цепкости ищейки, поэтому и ученым стать не смог, а для философа он был натурой чересчур увлекающейся и пылкой, хотя поговорить любил, особенно, на голодный желудок, а поскольку денег вечно не хватало, то Славка, ближайший друг и сосед по комнате, больше других страдающий от его красноречия, затаскивал Корнева в курсантскую столовую на Клинической улице, там сердобольные девчонки-официантки усаживали их за пустующий стол и приносили с курсантских столов хлеб, горчицу и остатки компота. Это было почти так же вкусно, как суп из таранки, который Корнев обожал в детстве.

В самом начале обучения в Академии преподаватель английского, строгая элегантная дама неопределённого возраста, обратила внимание на его произношение и была очень удивлена тем, что он учил английский язык в обычной школе. После занятий она попросила его остаться и с интересом расспрашивала о Тыче, особенно её интересовало прошлое Тычи, но поскольку ничего вразумительного Корнев сообщить не мог, спросила, почему он решил поступать на морфак, как он представляет себе то, чем он будет заниматься после окончания Академии.

Корнев представлял себе будущее весьма расплывчато, ему хотелось попасть врачом на исследовательское судно, ходить в кругосветку, но Елена Сергеевна, так звали преподавателя английского, безжалостно пресекла его романтические бредни, сказав, что большинство выпускников назначаются на подводные лодки, а остальные на береговые базы и во вспомогательные части, а в кругосветку ходят только подводные атомоходы, но практически всё плавание они находятся под водой.

Через полгода Елена Сергеевна пригласила его в гости, к тому времени Корнев уже знал, что она жена генерала Фадеева, начальника одной из закрытых лабораторий. Генерал оказался любителем английской поэзии, и Корнев, который второй раз в жизни встретил ценителя и знатока Китса и Джона Донна, впервые за полгода расслабился и почувствовал себя абсолютно свободно, забыв о своём курсантском настоящем. За чаем Фадеев, так же, как и Елена Сергеевна, с большим интересом расспрашивал его о Тыче, при этом, как показалось Корневу, они с женой обменивались короткими, но многозначительными взглядами.

Когда Корнев уже собирался уходить, вернулась дочь хозяев, Ирина, их представили друг другу, но Корнев торопился на вечернюю поверку и не успел обменяться с ней даже парой слов. Эту ночь Корневу не спалось, он мучительно переживал ту разницу в их социальном положении, которая, как ему казалось, делала невозможной дружбу с девушкой из такой семьи.

Он вырос в коммунальной квартире, в пятнадцатиметровой комнате, где долгое время жило шесть человек: он с братом, его родители и родители его отца, — и что с того, что семья была дружная, (возможно, родители и ссорились, но Корнев никогда при этом не присутствовал, и никогда не слышал от отца, работавшего на заводе, ни одного бранного слова), всё равно жить в комнате, не имея возможности на уединение, было невозможно и, сейчас, задним числом, Корнев, думая о том императивном порыве, который привел его в Военно-медицинскую академию, впервые признался себе, что на бессознательном уровне давно стремился к свободе и независимости, и казарма ему представлялась гораздо меньшим злом, чем постоянный тесный контакт с близкими людьми с крохотной надеждой на получение когда-нибудь, к пенсии, собственного жилья.

В их классе учились, в основном, дети рабочих и техсостава с близлежащих заводов, рабочий поселок возник на пустыре, который раньше назывался Сукиным болотом, во дворе было много подростков, чьи отцы не вернулись с войны, эти неполные семьи, безотцовщина, большей частью жили в подвалах, а ребята объединялись в мелкие банды, и их речь была густо оснащена соответствующей лексикой и, конечно, Корнев знал все расхожие слова, употреблявшиеся во дворе, но, наверное, он обладал слишком живым воображением, и это мешало ему использовать эти сильные слова в повседневной речи.

Когда ребята матерились, перед его глазами возникали цветные, быстро сменяющие друг друга картинки, и эти картинки были и отталкивающими и остро привлекательными, в шестом классе он уже испытывал по ночам сладострастное томление, после которого яростно отстирывал трусы в ванной комнате, стараясь делать это незаметно от мамы, которая ничего не говорила ему, но каждое утро выкладывала на табуретку около его кровати чистое белье.

Тыча была первым человеком, встреченным им, выламывавшимся из общего унылого ряда, он не знал, где и как она живет, но был уверен, что она человек из другого мира. В их школе были интересные, образованные учителя, но это были свои, понятные люди, — интеллигенция, — с легким оттенком превосходства говорил отец. Быть интеллигентом было не то чтобы зазорно, но как-то неловко, ведь они жили в стране победившего социализма, в стране рабочих и крестьян, где интеллигенция была всего лишь прослойкой. Вместе с классом и изредка с родителями он бывал в театрах и музеях, и видел хорошо одетых, благоухающих странными ароматами женщин и тщательно выбритых, похожих на иностранцев мужчин, но они были из другой реальности, в дворовой компании их называли недорезанными буржуями и с ними всё было ясно, и лишь Тыча была абсолютно отдельным человеком, не вписывающимся в какую либо классификацию.

А вчера он впервые попал в профессорскую пятикомнатную квартиру с гостиной, которая показалась ему музейным залом с картинами неизвестных ему художников, изящными фарфоровыми статуэтками, старинной мебелью. Рабочий кабинет Фадеева с книжными стеллажами от пола и до потолка, уставленный томами книг на нескольких европейских языках, ещё больше поразил его, и окончательно добила их дочь — тоненькая, гибкая черноглазая Ирина. Если бы он встретил её на улице или в библиотеке, он не сумел бы отличить её от сотен других ленинградских девушек, которые привлекали его внимание, и он не задумывался бы о том, как с ней познакомиться. Но после визита к Фадеевым он чувствовал неизъяснимую тоску, ему хотелось жить в такой квартире, хотелось, чтобы у него был такой кабинет, но он не чувствовал себя ни Растиньяком, ни «Милым другом», да если бы и чувствовал, это вряд ли бы ему помогло. Тургеневские герои, вот откуда пришли эти люди, ну, конечно, усадьба, дворянская усадьба, «Ася», «Первая любовь», «Вешние воды», но как, как сохранились они, как сохранился их мир, и почему Елена Сергеевна выделила его из всех курсантов и пригласила в гости? Неужели только из-за знания английского? Или из-за Тычи? Может быть, именно Тыча заинтересовала Фадеевых, а вовсе не он?

Действительно, что-то неуловимо общее было в их манере держаться, беседовать, какая-то удивительная воспитанность, именно, воспитанность, чувство собственного достоинства и уважение к собеседнику, вот оно, подумалось Корневу, вот откуда ноги растут. Тыча и Фадеевы, они дворяне, из «Дворянского гнезда». А действительно, почему бы и нет. Вот и профессора Савицкий и Воячек, бывшие лейб-медики царской фамилии ещё живы и даже читали им лекции, может быть, и Фадеев, и Тыча оттуда же, из бывших.

Сколько же им лет? Да столько же, сколько твоим родителям, сказал он сам себе, и понятно, что они не из рабочих. Вот мой отец, он из рабочих, это ясно, он и закончил-то всего пару классов ЦПШ, церковно-приходской школы, и после службы в армии приехал на комсомольскую стройку — Шарикоподшипник.

Корнев вспомнил, что когда он учился в седьмом классе, отец пошел учиться в шестой, и мама подсовывала ему отцовские тетрадки с заданиями по математике, а когда он возмущался и говорил, что это нечестно, папа сам должен выполнять домашние задания, отвечала, что, конечно, это так, и папа непременно бы сам всё сделал, но ведь у него совсем нет времени, он же уходит на завод задолго до того, как просыпаются дети, а возвращается, когда они уже спят.

Отец был вначале комсоргом, а потом бессменным парторгом одного из цехов завода с перерывом на войну, где он тоже был парторгом роты морских десантников, и то, что он выжил и вернулся, было редкой удачей. Корнев гордился отцом, его прошлым, он знал, что отцу очень хотелось, чтобы сын получил образование и стал ученым, и что отец именно в этом видел торжество социальной справедливости, хотя отец отца, то есть, дед Корнева в революции не участвовал, да и не мог, поскольку был тяжело контужен под Ляояном в 1904 году и был отгорожен от социальных потрясений глухотой.

Корнев подумал о том, как странно закольцовывается жизнь, как вне всякой логики непротиворечиво уживаются у отца гордость рабочим происхождением, презрительная снисходительность к «прослойке» и желание, чтобы его дети стали интеллигентами.

Но как бы хорошо он ни учился, сколько бы книжек ни прочёл, а культурная пропасть существовала, и он чувствовал это, она была не только в неумении танцевать бальные танцы и не только в непонимании употребления множества столовых приборов, она была гораздо глубже, в разности фундаментов, на которых были построены их миры.

Корнев в течение месяца отслеживал маршруты передвижения Ирины по городу и однажды как будто случайно встретился с ней в зале филармонии. Она была с подругой, а он со Славкой, они подошли к девушкам в перерыве, Ирина сдержанно поздоровалась с ним, но Корнев заметил, что её смуглое лицо побледнело.

— Вы часто ходите на симфонические концерты? — спросила она. — Нет, — сказал Корнев, — часто не получается, — он и под пытками не сознался бы, что на концерт пришел первый раз в жизни и только ради неё, что предыдущие сутки он провел в карауле, не выспался и что почти сразу, как только зазвучала музыка, он заснул и проснулся лишь, как впоследствии выяснил, когда заиграли польку-пиццикато.

Они стали встречаться, и эти встречи, вначале редкие, скоро стали еженедельными, а когда Корнев перешел на третий курс и они со Славкой сняли первую свою квартиру на Обводном канале, почти ежедневными. Обычно у Славки, когда приходила Ирина, возникали какие-то неотложные дела, и он исчезал, а они с Ириной сразу же, как только захлопывалась дверь, бросались друг к другу, время останавливалось, и только после заранее условленного со Славкой телефонного звонка в девять часов они с трудом разъединялись. Ирина подкрашивала губы и уходила, а Корнев ещё долго стоял у окна и выкуривал одну за другой тонкие тростинки «Авроры», от которой во рту становилось горько, а голова прояснялась, и он набрасывался на книги. Учился он с остервенением, кроме специальной литературы, запоем читал монографии по истории искусств, все свободное время проводил в Русском музее и Эрмитаже, он стремился сократить разрыв между ними, и только с одним он не мог справиться: когда бы они не приходили в филармонию, уже через десять минут после начала концерта у него слипались глаза, хоть спички вставляй, и, чтобы не заснуть и не опозорить Ирину, он выходил в фойе.

После зимней сессии на третьем курсе, он стал Ленинским стипендиатом и сделал доклад на академической конференции по невриномам средостения, после которого к нему подошла Елена Сергеевна, поздравила и поинтересовалась, почему он не заходит к ним в гости. Ирина встретила его у метро с чайной розой в руках, — эту розу, — сказала она, — подаришь маме, а папе купи трубочного табаку, кэптэн Блэк, я знаю магазинчик на Кировском, в котором он есть.

В этот вечер у Фадеевых воздух был наэлектризован, и поддерживать непринуждённую беседу было не по силам даже Елене Сергеевне, и Корнев не выдержал, неожиданно для всех и для самого себя встал, опрокинув чашку с чаем, глубоко вздохнул и, глядя прямо в глаза отцу Ирины, попросил её руки. Он знал, что Ирина подготовила родителей, но все равно ощущение было такое, как будто он прыгнул в пропасть, и сердце замерло, уши заложило и, как сквозь вату, он услышал, что Ирина у них единственная дочь и что они надеются, что она не ошиблась в выборе. Впрочем, пока ещё рано об этом говорить, ей надо окончить институт, а ему Академию, возможно, ему следовало бы сосредоточить научные интересы на некоторых проблемах физиологии при глубоководных погружениях в лаборатории генерала Фадеева, что вполне могло бы стать темой кандидатской диссертации.

Корнев понял, что он прошел предварительный отбор и стал официальным женихом.

— Ну что ты такой хмурый, — теребила его Ирина, — вот видишь, всё хорошо, они тебя приняли, да и попробовали бы не принять, а симфоническую музыку ты ещё полюбишь. Ну, а свадьбу мы сыграем на четвертом курсе, три года это слишком большой срок, столько я ждать не могу. Не волнуйся, они согласятся, — сказала она, целуя его на прощание.

Корнев пешком под мелким моросящим дождём возвращался домой, он перешел Литейный мост, и по набережной шел к Марсову полю. Было начало мая и, несмотря на поздний час, прозрачный сумрак окутывал город, и было непонятно, то ли ночь заканчивается, то ли день начинается, черемуха в этом году зацвела необычно рано, и её пряный пьянящий запах волнами наплывал из-за решетки Летнего сада. Корнев остановился у крайней левой плиты. «Не жертвы, герои лежат в этих могилах, не горе, а зависть вызывает судьба ваша в сердцах всех благодарных потомков. В грозные, скорбные дни славно вы жили и умирали прекрасно», — скорее угадал, чем прочёл он знакомые слова Луначарского. Перехватило горло, стало трудно дышать. Корнев прислонился к стеле и, неожиданно для самого себя заплакал.

Он и сам не мог бы сказать, что он оплакивал: детство, комнату в коммуналке, их Шарик, дворовых друзей из серых корпусов и бандерлогов из красных, ему стало ясно, что ни в квартире, ни в мире генерала Фадеева не будет места его родителям, никогда не будет, он представил себе отца в его единственном выходном костюме, коричневом в тонкую тёмную продольную полоску, маму в синей плисовой юбке, и зажал кулаком рот, чтобы не разрыдаться, ему казалось, что, осуществляя свою мечту и мечту отца, он предает семью, двор и что-то большее, чего он сейчас не может определить, музыку, звучащую в его сердце.

— Взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры дети рабочих, — запел он и, оторвавшись от стелы, побежал и вскочил в последний вагон припозднившегося трамвая.

 

 

I SHOT AN ARROW INTO THE AIR

 

На четвертом курсе свадьба не состоялась, наоборот, во время Хрущевской реформы армии, когда было объявлено об её сокращении на один миллион двести тысяч человек, Корнев неожиданно для всех был отчислен из Академии и через некоторое время обнаружился фельдшером на речном пароходе. Всем, и, прежде всего родителям, Корнев объяснял свой поступок речной романтикой, желанием осуществить свою детскую мечту и поскорее узнать настоящую жизнь, и только Славка знал правду.

Возможно, подспудно, что-то после той майской ночи на Марсовом поле вызревало где-то в подсознании Корнева, но, видимо, провидение выбирает странные пути для реализации божественного замысла, во всяком случае, для друзей Корнева всё происшедшее было совершенно неожиданным и они абсолютно не были готовы к тому, что произошло.

В тот памятный вечер они со Славкой забрели к приятелю Корнева, вьетнамцу Ванье, который учился на иностранном факультете. Ванья был своим в доску парнем, Корневу было с ним легко и приятно общаться, и он не задумывался о его возрасте, а внешне Ванья выглядел почти на те же двадцать лет, что и Корнев.

Ванья отмечал свой день рождения и там Корнев узнал, что он закончил медицинский факультет в Страсбурге и одно время был чуть ли не правой рукой Хо-Ши-мина, а потом стал главным врачом вооружённых сил Вьетнама.

— Ванья, сколько же тебе лет, — хотел спросить Корнев, но не смог, он, до этого не пивший ничего крепче чая, здесь выпил вьетнамской рисовой водки и его развезло, причем как-то очень странно развезло — Корнев все понимал и не только понимал, а участвовал во всем, о чем рассказывали друзья Ваньи: бесшумной тенью скользил под пологом тропического леса, плыл в молочном тумане на джонке, оперировал раненых на рисовом поле под Данангом, все это было более реальным, чем окружающее, и грубым, немыслимым нарушением этой реальности оказался внезапно возникший перед ними комендант Академии полковник Колобов.

— Вы почему не приветствуете старших по званию, товарищ курсант? — пулеметной очередью прогремел его голос. Корнев вздрогнул, душная волна гнева вынесла его из того первоначального ступора, в котором его застиг этот рык и... он бросился на амбразуру.

Они катались с Колобовым по асфальту, и Ванья с друзьями с трудом оттащили его. Был грандиозный скандал, Корнева хотели судить, и только вмешательство вьетнамских друзей разрядило ситуацию. Корнева госпитализировали в психиатрическую клинику, где после обследования ему поставили диагноз: патологическое опьянение, и демобилизовали, а друг Ванья был отозван во Вьетнам и больше они не виделись.

После выписки из клиники и до отчисления Корнев пытался встретиться с Ириной, попросить прощения, убедить, что случившееся всего лишь нелепый эпизод, что никогда ничего подобного не повторится, но к телефону всё время подходила Елена Сергеевна, разговаривала сухо, сообщала, что Ирины нет дома и прекращала разговор, а однажды, когда он попытался что-то ей объяснить, сказала, что Ирины в городе нет и для него больше никогда не будет, и что, к сожалению, он не оправдал их ожиданий.

............................................

Окончание

Какую подушку купить.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com