ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Галина ИЦКОВИЧ


Об авторе. Новые публикации

 

В психушке пели Окуджаву...

 

Катерине С.

 

И всем казалось, что радость будет...

                                               А. Блок

 

В психушке пели Окуджаву,

И психи бледные глядели

Перед собой, а ветераны

Домашнее варенье ели,

Одетые в своё, вязали,

Порою подпевали тихо,

А новички, те не вязали:

В казенном, не вязали лыка.

Несущий вымпел гвоздик ржавo

Алел над столиком дежурной,

Которая, над Окуджавой

Вздохнув, с салфеткой в пальцах жирных,

Со всхлипом ела суп из банки

И проверяла, как там буйный,

Распятый на своей лежанке,

Мешает шарф вязать ажурный

(Внимать мешает Окуджаве).

А буйный думал, как когда-то,

В любви счастливые моменты,

Мечтал бумажным стать солдатом,

А не последним пациентом,

Бредущем в муторном покое,

В транквилизаторном тумане

Над психотропною рекою,

Ища приют вдали от маний.

А в наркологии соседней,

Прислушиваясь, тосковали,

Троллейбус пропустив последний.

Они бы тоже подпевали,

Но депрессивная палата

Спевалась так непостижимо,

Качалась на волне Булата,

И, в нарушение режима,

Три психа пели, содрогаясь.

Лады, дыша, им пальцы грели,

И медсестре тогда казалось,

Она дежурит по апрелю.

 

 

Мальчик из моего класса

 

Когда на границе, на въезде в сон,

Где реальность, как акварель, расплывается,

Вдруг звонит старомодным звонком телефон,

Я вздрагиваю: «Мальчик из моего класса».

 

Он звонил очень часто: был, может, влюблен?

Я была вежлива. Папа ругался.

 

Да что это я?! Мне б других вспоминать,

Интересных ребят. Он — как клякса, скушен.

Звонил и молчал — сколько можно молчать?!

Дышал в таксофон — размораживал трубку,

И мама сначала смеялась: «Тебя!»,

А после сердилась, уже не на шутку.

 

Вот, кажется, вспомнила: он одолжил

В буфете деньжат — то ли рупь, то ли трешку.

Он, кажется, вовсе домой не спешил.

Застойное блюдо: сосиски с горошком.

Он все не взрослел. Он один не взрослел.

Довольно-таки инфантильный малый:

Уже все покуривали в березняке,

A он всё гонял в «казаки» и «сало».

 

Никогда не прорвавшийся в «хорошисты»,

Исполнительный, пустоглазый.

О чем говорить с ним? Хоть как-то выделись,

Слышь, мальчик из моего класса.

 

На въезде в сон, неизменен, — век измениться не дал:

Сменные тапки, портфельчик старенький.

Он мне даже не нравился никогда,

Мальчик из моего класса,

Сгоревший в танке.

 

 

Ученик

 

У Петра веснушки и пластика снулой рыбки,

На щеке проклевывается розовое — подросткОвый нарыв,

А улыбка сворачивается улиткой.

Петр — хороший парень, но лучше бы уходил.

Он говорит: «Я предам тебя, когда пропоет крокодил,

Прокукует козел, провизжит стрекоза» —

И теперь я живу среди странных звуков.

Почему-то мне стыдно глядеть в Петровы глаза —

Это я создаю дилемму. Смотрю на руки

(Он раньше ими меня обнимал) —

Слепые, скользкие глубоководные штуки —

Что там — мина? чмокающая дюна? провал?

 

 

Колониальная школа живописи

 

Мария томится. Ей хочется выйти,

Но стыдно проситься — уже не ребенок.

В углу над художником муха бессонно

Жужжит. Он хотел бы ускорить событья,

Он — оппортунист и дитя поколенья,

Живущего быстро, стремительно даже.

...Коса то и дело вплетается в пряжу,

Котенок зажат в духоте межколенной.

Сама согласилась просиживать Утра

Пред ним (он сказал, в ожиданьи сюжета).

Увлекшись испанским занятием этим,

Он больше не может расписывать утварь,

Но — тщание стало второю натурой.

Марии, туземке со взором воловьим,

Не видно со стула, как будни подворья

Уже полотно наполняют: с натуры

Прописаны горы, прижатые тесно

К домам, окруженным хозяйственным хламом.

По кАмням ступает гружённая лама,

Синьоры бранятся с погонщиком местным,

А в самом низу обитают растенья...

Но — нету сюжета. И зной заливает

Долину к обеду, и все засыпают…

Художник внезапно проснулся, растерян:

Мария трепещет. Он разницу знает:

Не тряска, не дрожь, а томительный трепет.

Смущен, бесполезную кисточку треплет.

Проспал! Что-то сдвинулось в воздухе затхлом.

Пока он дремал, здесь рукою искусной

Архангел прошелся, и аквамарина

Добавил, и золотом сбрызнул Марию,

И мир изменил.

Благовещенье в Куско.

 

 

Aпельсины из Москвы

 

В дни, когда я считала,

что морошка — это небольшая такая морока

и все еще путала Сирано и сирокко,

на щеке или лбу иногда расцветал

черный ромбик со словом «Марокко».

 

Я болела за шкафом — как сладостно!

В новостройки вливались инъекцией сумерки.

Апельсинное тело истекало органными трубами.

Апельсинные трубы во рту моем сладостно лопались,

а замерзшие трубы в котельных отчаянно лопались.

Я брела по просторам моей третьей за зиму простуды.

За окном бился ветер. Он врывался всегда ниоткуда.

Был ли это муссон, суховей ли, самум ли, сирокко?

Всюду он проникал, он меня доводил до марокко,

он морочил меня,

одаряя ознобами, обмороками,

он меня заключал в черно-желтые клейкие ромбики.

Ну, а ромбик сулил

витаминов разгул в моем теле,

острый запах зимы

и Москвы с настоящей метелью.

Пламенело в гортани

простудное яркое зарево,

и рождалось в органе

проведение темы простуды,

его предзакатное марево.

 

Я лежала за импортным шкафом, и мне одиноко

не бывало в те дни, потому что мой гость из Марокко

отдавал мне себя и клеймо, и оно становилось

Холстомера тавром, или знаком ужасных трех лилий

в тайнике подключичном, пока я болела, читая,

одинокой чаинкой кружась по поверхности чая.

По ту сторону шкафа рабочие пол циклевали усердно.

Под тремя одеялами я расширяла усердно

лексикон, и судьбу вышивала, вынашивала до срока,

и новехонький дом наполняла тоскою предсмертной,

и наклейки копила с магическим словом «Марокко».

 

Мне казалось, что вдруг я умру — никогда не исполнится десять...

никогда не покину февральскую слякоть, задворки Одессы,

не видать мне Марокко, его апельсиновой дали.

Хорошо мне на этом конце говорить о начале:

я простуду давно заменила другою болезнью,

я забыла о пыли наждачной, уколах, блаженстве,

Но звучит еще детство, где было мне так бесприютно,

и былые шкафы из древесно-прессованной стружки

не дают мне укрыться от ветра, и память пока что

беспрокольно меня возвращает в февральское утро,

будоража иллюзией, что чай не остыл и морока

когда-нибудь снова уменьшится до морошки,

и Марокко из черного ромбика

меня еще ждет немножко.

 

 

Верблюжонок

 

Потому не спешу говорить «люблю»,

Что храню твой северный чинный дом,

Чтоб любовь, ненужная, как верблюд,

Не вошла в загон под твоим окном.

Из приличного зоомира собак,

Черепашек, кошек, зверюш других

Выпирает, горбатостью нестерпим.

Что поделаешь, брате: верблюд — дурак —

На уме его — все шагать да пить.

 

Ты с опаской гладишь густую шерсть —

Жесткий, свалянный, с резким душком ковер —

И в глаза стараешься не смотреть,

В разъедающий, жалящий жар чужой.

Не даю ему имени — убежит:

Просечет смятенье твое и страх

И отпрянет в ночь. Не спеши ловить.

Знаешь, жжет под ложечкой и в висках

От нелепости этой моей любви.

 

Неподаренный, мается, заплутав,

Верблюжонок, по брюхо в твоих снегах.

 

 

Случайности

 

Бывает, идёт себе человек по улице, и вдруг,

не успев споткнуться, брык — в люк.

Или едет себе в трамвае,

а на путях — война,

граждане падают из окна.

Задремлет под телевизор, просыпается —

а последствия геморроя

oкопались в толстой кишке героя.

Так иногда случается —

без предчувствия варёных бобов,

без фаршированных снов,

без подрыва основ,

без политических и медийных ослов.

Вот он: сидит один в депрессии люка,

пока улица баррикадируется от родственников

над головой,

а передок трамвая въезжает на театр передовой,

а внутри заваривается какая-то выпуклая штука.

А в прогнозе сегодня — слабые до умеренного

пожары,

ведущие к гражданской войне

Вавилонская башня опрокинута в глубь тротуара.

Грудь и чрево порождают

клубни с разветвленьем корней.

 

 

Ныряльщик

 

посмотри, я научился нырять, говорит он.

я ныряю, не закрывая глаз.

я специально пришел к твоему водоему, чтобы поделиться этим новым для меня уменьем.

сейчас,

терпение.

человек в шляпе и пальто,

галстук завязан наверняка под твердым воротничком,

нарядился по неизвестному мне поводу.

солдатиком опускается под воду,

нет — скорее, тонет, как чугунная свая.

нет, смотри, он всплывает, всплывает!

что-то умирает там, под водой. что-то распускается, как анемона.

я узнаю об этом, если он вынырнет

обновлённым.

 1    2

Стихи — Статьи, интервью, заметки

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com