ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Лариса ГУМЕРОВА


ЛАСТОЧКИНО ГНЕЗДО

(эссе-воспоминание)

Москва — Вашингтон, 1990 — 1999.

5 сентября исполнилось восемь лет со дня смерти замечательного русского писателя, человека редкой судьбы и удивительной женщины — Анастасии Ивановны Цветаевой. А 27 сентября исполняется 107 лет со дня ее рождения. Кто из нас не знает Асю, сестру и ближайшего друга Марины Цветаевой? Как и стихи этого великого и абсолютно самобытного поэта.

* * *

Асю знают и любят наверняка все, почитающие русскую литературу и вообще русскую культуру, в самом широком смысле этого слова.

Феномен семьи Цветаевых по праву занимает особо почетное место в области русской духовности. Начиная с отца, Ивана Владимировича Цветаева, всемирно известного ученого, профессора, основателя и первого директора Музея Изобразительных Искусств имени А. С. Пушкина в Москве, — во всех последующих поколениях, вплоть до наших дней, сохраняется эта четкая семейная традиция: творческой самоотдачи, верности избранному служению, жертвенной любви к отечеству, людям, ближнему своему. Если попытаться отыскать одно слово-ключ для каждого члена семьи Цветаевых, включая и маму, Марию Александровну Мейн, одаренную пианистку, и старшую сестру Валерию, и брата Андрея, и Марину с Асей — то, наверное, самым верным было бы слово «горение».

Анастасия Ивановна Цветаева, как и ее великая сестра, обладая редким дарованием, полностью и без остатка посвятила свою жизнь служению Слову. Она очень рано начала литературную деятельность и до последнего вздоха не расставалась с пером. Еще в пору своей юности Ася Цветаева поразила творческую элиту России своими «Королевскими размышлениями», повестью «Дым, дым, дым... », критическими статьями и эссе. Близкими друзьями и ценителями ее редкого дара были Максимилиан Волошин, Осип Мандельштам, Борис Пастернак, Максим Горький. И сама Марина всегда с восторгом и удивлением отмечала Асину проницательность и совершенно особое видение мира.

Пора! Завязаны картонки,

в ремни давно затянут плед.

Храни Господь твой голос звонкий

и мудрый ум в шестнадцать лет!

Однако сегодня приходится признаться, что как яркого и неповторимого писателя, поэта, художника — Анастасию Цветаеву мы еще только-только начинаем для себя открывать. Причин здесь много: от громкой литературной славы сестры до духовной трагедия России: 22 года сталинских лагерей и ссылок с последующим режимным поселением в глубинке. Печальная судьба постигла многие ее рукописи, чудом создаваемые в тяжелейших условиях заключения и почти полной изоляции от мира, так и не дошедших до читателя...

Но, как мне кажется, главная причина трагического недоразумения и почти полного забвения имени этого писателя, заключается в другом. Анастасия Ивановна Цветаева никогда не была, что называется, «со-временной». Удивительный и светлый ее дар заключался, прежде всего, в способности создать, со-творить собственный, другой мир и увлечь в него читателя, с головой... Эта не взрослеющая — невзирая ни на какие обстоятельства и земные законы — девочка-фантазерка, эта русская Алиса из Страны чудес, эта страстно влюбленная в свое ремесло волшебница Ася Цветаева — никогда не была «реалисткой». И уж тем более — «советской реалисткой». Вот где кроется исток сегодняшнего неведения. Слишком явный, вызывающий отрыв ее духовного уровня и таланта от уровня обычного человеческого восприятия, ее взрывная парадоксальность, тончайший юмор и абсолютная неспособность пойти на малейший компромисс — привели к тому, что Анастасия Ивановна Цветаева шагнула слишком далеко вперед всех литературных экспериментов и подделок «своего времени». Она предпочла быть и всегда оставаться только самой собой.

Те немногие из нас, кто сумел достать, прочесть и обдумать с должным вниманием ее повести и романы, рассказы о животных и воспоминания, — наверняка согласятся со мной, что подобного стиля, подобного языка, чуда последней простоты и ясности, — они не встречали никогда и ни у кого. Ася Цветаева одаривает душу такой волной искренности, радости, любви и чистоты, что становится трудно читать, дышать — от нахлынувших слез благодарности и удивления. Мир кажется прекрасным, насквозь пронизанным солнечным светом, гармоничным и веселым. Все с Асей кажется легко и просто. Она ни в чем не похожа на Марину, кроме, пожалуй, степени искренности и самоотдачи — степени горения.

Впрочем, я не хочу много говорить заранее, Уважаемый Читатель, и предвкушаю Ваше собственное открытие этого уникального феномена русской литературы. А здесь, на страницах журнала, я просто поделюсь с Вами моими личными воспоминаниями о незабываемой Встрече, перевернувшей всю мою жизнь.

* * *

Мы придумали это свадебное путешествие в Москву из-за Марины. Ее имя стало моим первым подарком тебе, помнишь? Космос любви стремительно летел сквозь Маринину бушующую бездну и прекрасно с ней ладил. Два космоса, вдруг встретившись, радостно узнавали друг друга, играли, спорили и сияли. Так весело и жутко бывает, наверное, только в детстве, когда неостановимо летишь на качелях в самую синь неба и лишь свист ветра в ушах да ледяная судорога пальцев напоминают о реальном мире.

И когда ты предложил мне увидеть «твою Москву», я с радостью согласилась: ведь там живет Ася Цветаева, родная сестра Марины! Живет, дышит тем же самым воздухом, напряженно работает — почти легенда. Сестра и ближайший друг одного из моих поэтических кумиров! Это казалось абсолютно невероятным.

Кто хоть немного знаком с поэзией, не может не знать этого пока единственного феномена в истории искусства: чтения сестрами Цветаевыми стихов «в унисон». Какая же степень духовного взаимопонимания, слияния — до полного совпадения малейших ритмических интонаций, резонансного звучания голосов — породила подобное явление? Марина и Ася понимали друг друга без слов, хоть характеры их и резко отличались один от другого. Они вместе росли, одинаково увлекались поэзией и музыкой, вместе рано осиротели, самоотверженно помогая друг другу пережить боль утраты обожаемой матери. Они доверяли друг другу все свои самые сокровенные тайны, мечты и надежды. К ним почти в одно и то же время постучалась первая любовь и материнство — сама жизнь проходила в унисон! В дореволюционной Москве, на всех литературных вечерах и сборищах, сестры Цветаевы были неразлучны, как сиамские близнецы, удивляя и поражая тогдашнюю искушенную публику двойным блеском красоты, одаренности, артистизма. И потом, уже в дальнейшей, неумолимо разлучившей их жизни, Марина страшно тосковала по единственно-родной Асиной душе. А если это все так, если существует в природе пример подобного единства, значит... Душа Марины продолжает свою земную жизнь, голосом сестры?

Услышать живой голос Марины — это желание стало наваждением, отрезавшим наши жизни от остального мира.

* * *

Конец марта 1990 года. Москва.

 

Такси летело тяжело и плавно,

фланируя упругостью колес,

а вечный город выглядел забавно,

как будто сам себя водил за нос.

 

Да, Москва к нам сегодня почему-то впервые явно недружелюбна. Какая досада, что ей абсолютно нет дела ни до нашего путешествия, ни до чьих бы то ни было грандиозных планов. Ей наплевать, наконец, и на то, что мы устали и замерзли. Все возможные варианты устройства на ночлег почему-то разом провалились, хотя именно об этом и не было особого беспокойства, ведь ехали-то «почти домой», как ты утверждал накануне нашего отъезда. А теперь вот стоишь здесь, на Полянке, у телефонной будки, под проливным ледяным дождем и смотришь на меня так растерянно, что мне впервые становится за тебя неловко. Я опускаю глаза, прячу нос в шарф и усиленно дышу, пытаясь побороть дрожь. У нас даже нет зонта.

На серую промозглую Москву надвигается огромный вечер. Повсюду, насколько хватает взгляда, по полупустым улицам, растекаются ядовито-желтые огни и цветные мерцания реклам. Город откровенно игнорирует все наши детские, наивные фантазии и смешные прожекты. Что же дальше?

Только уже глубокой ночью, после полуторачасового стояния в переполненном автобусе, совершенно измученные, продрогшие уже до степени полного окоченения, — добрались мы, наконец, до маленького подмосковного городка, где помогли наши удостоверения сотрудников союзной Академии наук. Но как же тоскливо было в этом громадном «люксе», с цветным телевизором, по которому шли диковинные перестроечные программы... От нашего настроения, радостного ожидания — давно и следа не осталось. Все выглядело конченным, так и не успев начаться. Ужасно хотелось домой...

Утром 27 марта мне удалось поговорить по телефону с Андреем Борисовичем Трухачевым, сыном Анастасии Ивановны Цветаевой. Разговор состоял почти из одних пауз и отчаянных попыток объяснить всю жизненную необходимость бредового желания увидеть его маму. Казалось, что меня подвесили в безвоздушном пространстве, на тонюсеньком волоске, и он вот-вот оборвется, не выдержав смертельного натяжения.

— Нет, я человек абсолютно ей незнакомый... Но поверьте мне, в такой же точно степени и неслучайный... Мы приехали из Сибири... Марина...

— Хорошо, — тихий и сухой голос на том конце провода, наконец сдается, — но поскольку вы сами доктор, то должны ясно представлять себе все проблемы ее возраста и здоровья. К тому же она до сих пор изнуряет себя профессиональной работой. Нельзя вести долгих разговоров, мучить выяснениями, просьбами... Десяти минут вам будет достаточно?

Я долго стою в телефонной будке, вцепившись онемелыми пальцами в серенький листочек и изучая записанный номер. Это кажется невероятным. В конце концов, легко проверить... Но кто поймет, насколько это трудно? Смотрю на твою спину, в спортивной куртке цвета хаки, сиротливо притулившуюся снаружи стеклянной двери. И, как будто спрыгнув с невидимого обрыва, кручу железный диск.

...Так как же насчет расхожей фразы о том, что чудес на свете не бывает? Совершенно остолбенев от всего происходящего и ничего еще толком не соображая, кладу трубку на рычаг и замираю, уставившись в пространство слепыми глазами. Первое, что слышу после голоса Анастасии Ивановны, — твои слова:

— Стоп. Запомни этот день и этот час: ты только что говорила с Цветаевой!

27 марта 1990 года, 2 часа дня.

Она тут же решительно начинает свои четкие и подробнейшие объяснения, как к ней добираться. А я, как завороженная, все вслушиваюсь и вслушиваюсь в заветную музыку ее долгожданного голоса. Какой удивительный голос! Звонкий, легко вспархивающий ввысь, в конце фразы. И еще, какой-то по-детски удивленный, трогательный и чистый.

— Так вы и вправду из Сибири?..

* * *

Один Бог ведает, как мы добрались до этой двери, с приколотой на ней белой лошадкой. Почему лошадка? А-а-а, она же с крыльями! Наверное, это прилетел, изо всех своих крылатых сил стремясь нас опередить, заоблачный Пегас? Или же он всегда здесь обитает? Рядовые объяснения о школьных активистах, помогающих пожилым людям, в такой момент в голову как-то не приходят. Неужели это произошло, и мы уже можем поздравить себя с маленькой победой? Вот она, та-самая-заветная-сказочная дверь, разделяющая — объединяющая? — целые пласты человеческой Истории, разные ее эпохи! Есть над чем призадуматься, даже не поднимая руки для стука. Кстати, рука и не поднимается. Готова ли я к этому мгновению, которое, скорее всего, уже никогда не повторится? Что я смогу сказать Асе Цветаевой? А может, уж лучше сбежать, пока еще не поздно? Инстинктивно ищу поддержки в твоем, не менее перепуганном взгляде. Но это абсолютно бессмысленная затея. Как всегда, когда становится невыносимо тяжело, спасаюсь единственным: делаю себе еще хуже. Стучу.

Голгофа предстояния каменной глыбой тает, растворяется, отступает. Заветная дверь распахивается, и в подъездную тьму льется мягкое, уютное свечение. Почему-то я вижу сначала лишь хрупкую кисть руки, протянутой мне навстречу — бликом, в дверном проеме. Подчиняясь безотчетному порыву, неловко прижимаюсь к ней губами. В следующее мгновение Анастасия Ивановна крепко сжимает мою ледяную руку в своих горячих ладонях и... тоже целует? Стою, как вкопанная, над ее склоненной головой, абсолютно ничего не понимая. Розы колют бок — я их стараюсь держать подмышкой, куда ты пристроил мне букет перед своим торопливым побегом на пролет выше от двери с белой крылатой лошадкой.

— Женщинам я возвращаю поцелуи. Проходите! — уже знакомый голос звучит очень тихо, но вполне утвердительно. Я вижу Анастасию Ивановну! Касаюсь ее руки, вбираю в легкие воздух этого единственного на земле места, дома! Хозяйка не дает мне растеряться окончательно.

— Вы такая юная, а уже доктор? — Анастасия Ивановна жестом предлагает пройти в комнату, смотрит внимательно и с неподдельным удивлением. Тут я, наконец, прихожу в себя и протягиваю ей цветы. Видно, как она тронута, изумлена букетом: обнимает розы и опускает в них улыбающееся лицо.

— О, какой небесный аромат!

И пока Хозяйка поглощена цветами, не умея скрыть своего безграничного восторга, у меня появляется минутка, чтобы осмотреться и как-то справиться с волнением. Эта маленькая, худенькая женщина с грустным и ласковым взглядом, с серебряными, коротко подстриженными волосами — и есть та самая Ася, родная сестра великого поэта Марины Цветаевой?

Как описать ее облик, такой легкий и светлый, что больше всего напоминает лучик солнца, случайно проскользнувший за темную шторку? Кажется, что в ее невесомом теле совершенно отсутствует какая-либо тяжесть. Больше всего Ася похожа на светловолосую, светлоглазую девочку-подростка, откровенно счастливую в эту минуту. Лицо так озарено изнутри, что следы возраста на нем практически не видны. Анастасия Ивановна очарована густой розовой свежестью душистых полубутонов. Губы что-то тихо шепчут, нежно касаясь лепестков. Сколько ослепительной ласки и кроткой радости на ее лице, склоненном над букетом! Где-то сейчас витает ее душа?

Я робко вступаю под гулкие своды легендарного Серебряного века.

Да, здесь явно продолжается то самое время: комната выглядит с первого взгляда темной и заставленной — так много скопилось здесь его реликвий и атрибутов. Большой круглый стол в центре завален до верха рукописями, книгами и журналами. То же самое происходит и с комодом, и со стульями, и с подоконником — налицо размах и накал продолжающегося творческого труда. Шкафы тоже переполнены книгами. Почти половину комнаты занимает старинный рояль, такой огромный и такой изысканно-роскошный, что невозможно смотреть на него без священного трепета. Неужели тот самый? Из Трехпрудного, под которым Марина и Ася любили прятаться от всех, увлеченные очередной игрой? Какая-то женщина склонилась над нотами, что-то тихонько наигрывает — наверное я своим приходом прервала их с Анастасией Ивановной совместную работу. А самое главное здесь, пожалуй, фотографии. Портреты, рисунки, картины — ими буквально увешаны все стены. Старинные рамы, потемневшие от времени лица. Улыбки, всплески глаз, пышные наряды дам и элегантная чопорность кавалеров. Многие лица я узнаю, многие угадываю, а больше всего здесь Марины и ее семьи. Особенно поражает один большой портрет, которого я никогда не видела прежде. Марина выглядит на нем, как русская сказочная царевна, прекрасная, немного печальная.

— Это портрет ее души. Пора безоблачного счастья. Был такой и Сережин — но увы, во время войны пропал... — Анастасия Ивановна вновь лучиком проявляется в полумраке комнаты, останавливается около портрета и тоже долго им любуется. Вдруг я понимаю, что чудо Марининой и Сережиной встречи, чудо их взаимной любви до сих пор наполняет Асину душу и эту комнату до краев. Является, может быть, одним из самых главных здешних сокровищ. «Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится».

Анастасия Ивановна начинает рассказ о тех далеких днях. Я слышу шум моря — так легко представить себе жаркую сердоликовую лагуну Коктебеля, глядя в ее глаза... А может, и у Марины были такие же — прозрачно-зеленые, совершенно «русалочьи»? И одинаковые голоса, звонкие, чистые, легко реющие в конце фраз. Как отдаленный шум прибоя, улавливаю ритм стихотворения:

 

Над Феодосией угас

навеки этот день весенний,

и всюду удлиняет тени

прелестный предвечерний час.

 

Теплыми волнами льется в душу ласка голоса и этого взгляда. Я неторопливо перехожу от портрета к портрету. Оживают легенды, звучат стихи, приоткрываются тайны. Сколько их здесь — лиц, жизней, судеб, загадок? О времени я совершенно забываю. Какое странное, удивительное чувство! Как будто я была здесь уже тысячу раз и меня здесь так хорошо знают и любят, что не нужно ничего объяснять, а можно, наконец, просто отдохнуть, насладиться счастьем общения с близким и дорогим человеком.

Резкий звонок в дверь возвращает к действительности. Анастасия Ивановна представляет меня полной голубоглазой женщине, своему близкому другу Надежде Ивановне Варакута. Некоторое время мы беседуем о земном, о работе и последних событиях жизни.

— А где же ваш муж? — испуганно спрашивает вдруг Ася и вопрошающе переводит строгий взгляд от меня к Надежде Ивановне. — Надеюсь, вы не оставили его на лестнице?

Я не решаюсь сразу же признаться в таком преступлении. Минуту длится напряженное молчание. Но разве же возможно обмануть всю славу и мудрость Серебряного века? Приходится объявить о твоем добровольном изгнании. Что же тут начинается!.. Ты немедленно вызволен и — совершенно смущенный и растерянный — водружен в самый центр нашего женского кружка. Джентльменское приветствие и поцелуй руки приняты и всемилостиво одобрены. Ты немедленно усажен за рояль, а с музыкой в этой волшебной комнате воцаряется еще более романтичная и дружеская атмосфера. Ощущение давно знакомого, родного и близкого только усиливается.

Анастасия Ивановна просит меня почитать свои стихи и слушает очень внимательно, подперев детским кулачком щеку. Почему-то мне совсем не страшно, хотя от подобной аудитории и чести здесь впервые перед ней выступить — вполне можно и дар речи потерять, согласитесь! Стихи звучат необычно, даже для меня самой, разрастаясь под сводами вечного времени и наполняясь неведомым мне смыслом. Когда я умолкаю, в сумраке и тишине, в этой комнате, наполненной книгами и рукописями, лицами и судьбами — вдруг так явно ощущается присутствие Тайны, всех нас сегодня собравшей вместе и связавшей невидимой нитью Судьбы.

— У вас, несомненно, есть талант. Надо работать дальше. Скажите, а вы верите в Бога?

Анастасия Ивановна все так же сидит за своим столом, подпершись детским кулачком. Она одаривает меня лаской русалочьего взгляда, зеленоватым и влажным его свечением. Господи, что такое она говорит! От волнения смысл сказанного доходит не сразу, а когда доходит... Вот тогда по-настоящему становится страшно. Вместо ответа я машинально достаю из сумочки и протягиваю маленькую шведскую Библию, только вчера купленную на Калининском.

— Я... знаете, последнее время я часто стала об этом задумываться. Несомненно, что существует Нечто — это можно назвать Судьбой, Провидением, Божьим Промыслом. Что-то ведет нас по жизни. Многое происходит и складывается в ней помимо нашей воли. А порой — и вопреки.

Ася благоговейно разглядывает диковинку, листает изящные тонкие странички, вдыхает аромат свежего принта. Надежда Ивановна тоже с большим любопытством ожидает своей очереди подержать миниатюрную Библию в руках.

— А знаете что, Лара, мы вам подпишем эту Книгу. Правда ведь, Анастасия Ивановна? Вы сегодня в удивительном настроении, получится просто замечательно! Пусть у ребят останется память о нашей встрече, об этом дне.

Надежда Ивановна загорается идеей, подходит ко мне вплотную и взволнованно шепчет:

 — Вы себе просто не представляете, она может такое... Если Анастасия Ивановна в духе, как сегодня, это очевидно, она пишет по большому вдохновению, она может сотворить настоящее чудо! Не упустите редчайшей возможности, попросите ее, она вам не откажет. Ведь вся жизнь может измениться... Тс-с-с!.. Она пишет. Она пишет!

..................................................

Окончание

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com