ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Лара ГАЛЛЬ


ЗАВТРАШНИЕ ДНИ НА ПЛАВУЧИХ ОСТРОВАХ

У белого высокого подоконника стоял он, смуглый, зеленоглазый, русоволосый.

Черный кофе заваривал ей в белой чашке.

Желтый лимон веселым колесиком в чашку съехал, вынырнул смайликом, поплавком закачался...

Закачался...

весь мир вокруг закачался два месяца назад и никак не хочет остановиться. Живёшь в режиме качки, как моряк. Твердая земля обратилась в плавучие острова, острова тонкие, как спасательные плоты. Беда и беженство — его нынешняя жизнь.

«Беженство?», — запнулся он на слове, — «чувствую себя беженцем, потерявшим... что потерявшим? куда бегущим? ничего ещё не потеряно, я не бегу, откуда слово? «бе-жен-ство»...»

Протянув длинно «же-е-е-н», усмехнулся: «Ну конечно, «жена»! «Без-жен-ство».

Жена. Лика. Два месяца назад ее глаза покинули их дом.

И всем своим мерцательным ликом она устремилась вослед глаз своих... вослед своей любви.

Едва успел поймать ее руку в прощальном взмахе, приложить ко лбу, чтобы её ударило разрядом его боли...

Ударило. Закачалась Лика. Закачалась земля. Плавучими островами обернулась. Не удержаться стоя. Надо припасть к острову и плыть с ним, приучая себя к головокружению, к неопределенности, к боли. И самому стать плавучим островом, каким стала она...

Так трудно смотреть в прошлое и отыскивать крупинки событий, причин, копившихся где-то, в проклятых сокровищницах, и взорвавшихся теперь бедой...

Присушенная его болью, осталась Лика подле него.

Так сестра милосердия присаживается возле смертельно раненного, источая бесстрастную нежность уже не мужчине, а лишь душе его...

А он, истекающий черной кровью из распахнутой раны, извернулся, изломом дыбовым искривился и приник самым ртом к вязкому роднику раны, и пил, пил жадно свою же боль, отрывался на миг вдохнуть и выпустить в небо то стон, то рык, и снова пил из себя же, из своего источника, замыкая в жуткую систему жизнь свою и смерть...

Пил свою кровь, чтобы отравиться и умереть. Умереть у Лики на руках.

Хотя бы так остаться с ней навек. На свой век.

Белело её лицо, из далёкой дали возвращались глаза её, ощупью возвращались, ибо полны были черных слёз непрозрачной печали.

Трауром чернели ее ресницы, потому что вился уже дым кремированной любви из высокой трубы фабрики пепла,

возлюбленный герой её, к которому бежало ее сердце, глаза и мысли

сам подарил ей керамическую урну

куда она ссыплет прах.

Урна притворялась домиком Мастера и Маргариты о трех окошках и крылечке. Мезонин с двумя башенками слал небу веселые молитвы.

В такие домики не сыплют прах, там пахнет ванильным кофе и сдобой, смородиновым чаем и тяжеленькими томами книг...

Не случилось...

«Отчего невозможно выхаживать раненых и жить в пряничном доме одновременно?

Отчего ему возможно умирать от ран в белом шатре с красным крестом,

и   о д н о в р е м е н н о  делать мне кофе со смайликом лимона?

Отчего мне невозможно уйти, улететь и обрести себя с тем, кого отыскала в сплетенье пространств,

и   о д н о в р е м е н н о  остаться сказочными говорящими слюнками в уголке, создающими полную иллюзия присутствия за запертой дверью?» — так думала Лика, глядя на смуглое лицо, где блики смятения шли по натужной сосредоточенности на кофе-действе...

«Но самое жуткое, это когда он сидит тихо, и вдруг смотрит странными глазами и спокойно говорит "Кажется, я схожу с ума".

В такие моменты не до сохранения себя от разрушений. Не до счастливой своей совпавшей любви.

В такие моменты очень четко знаешь, что если что и разрушит, так это сознанье своей причастности (если уж не вины) его разрушенности.

Если с ним что-то случится, от этого не оправиться никогда...

Ночью проснулась от странных шумов. Побрела на звук. Он скрючился на коленях и рыдал громко, рядом работала на отжим стиральная машинка, тарахтела в такт рыданьям. Сочетание этих звуков — такой сюр, и так страшно ночью, когда проснешься от такого», — Лика вернулась к письму, которое отправить-то некому, но пишешь и становится менее жутко...

«Так страшно было лишь однажды. И это был первый страх в жизни», — продолжала она быструю черную вязь, — «по телевизору показывали какую-то постановку на сцене. Сказку. Царь с царевной прятались от кого-то злого и страшного. Они, два больших человека, делали вид, что укрываются за тоненькой рамкой, повернутой в профиль. Мне было лет пять, и было до ужаса ясно, что шансов у них нет... я зарыдала и бросилась вон. Но дома было пусто, мои горячие слезы щипали щеки, а шею холодил СТРАХ...»

Лика подняла голову — он подошёл с белой гладкой чашкой, патина муки на зеленой радужке глаз.

Разомкнула рот на «спасибо» и вдруг сказала:

«Знаешь, для меня — честь, что ты  т а к  сражаешься за меня.

Ненавижу тебя за то, что держишь в плену, что не можешь возвыситься над собой, принять удар и отпустить.

И горжусь тем, что так яростно бьёшься...»

На коленях — спрятав лицо ей в живот — обрыдать этот орден нежданный — данный за честь умереть за неё — пусть не знает, что это геройство от никчемности жизни вне ее глаз...

Что ж, сегодня выигран день, а завтрашний... завтрашний — «сам позаботится о себе».

МОЕ МАЛЕНЬКОЕ НОВОГОДНЕЕ МЕНЮ

Времени не было.

Ну совершенно не было времени.

Особенно, в сравнении с пространством не было времени.

Пространства было до фига.

Знай себе преодолевай просторы мегаполиса ногами, на метро, в машине, маршрутке или просто мысленно.

Но мысленно перед Новым годом — это только если нет денег.

А, поскольку, они были, то оправданий ментальным путешествиям не было и нужно было бегать по магазинам, честно питая собой «дух праздника».

Заснеженный город за два дня до Нового года потек, как растаявшее мороженое.

Я бегала от себя по чавкающей бывше-снежной грязи, укрывающей пути от магазина к магазину, и домой вернулась к шести вечера.

Совершенно не хотелось готовить.

Ни рукам, ни голове не хотелось готовить.

Но в холодильнике лоснился венгерский гусик.

В маленьких пузатых мешочках ждали купленные на рынке кешью, грецкие орешки, чернослив.

Желтая турецкая айва, почти без пуха, тоненько и тоскливо пахла августом.

Апельсины, памело, бананы на белом окне взывали к веселью, и мне пришлось.

Пришлось. Пришлось...

Поскольку времени не было еще накануне, то гусь не был, как обычно, замаринован в вине, прованских травах и мёде. Так ему полагалось лежать сутки и бальзамироваться, но увы...

И тогда я взяла в руки шприц.

Набирала красное сухое Каберне, и вводила иглой в гусиную тушку через каждые пять сантиметров. Впитав тельцем стакан вина, гусик заметно потолстел.

Смешала розмарин, орегано, тимьян с солью, душистым перцем и горчичным семенем и хорошенько обсыпала тушку.

Внутрь же брюшка тугенько так набила кусочки айвы, чернослив, половинки грецких орехов, кешью и сушеные кусочки папайи.

Обернула это роскошество фольгой, как раньше оборачивали орехи для украшения елки. Моя серебристая «игрушка» годилась для елки Гулливера...

Уложила гуся в духовку на пару часов и задумалась...

Мне не хотелось делать оливье.

Не хотелось запекать картофельные дольки или делать пюре.

Не хотелось возиться с винегретом, кукурузным салатом, крабовым, грибным, овощным, салатом «Цезарь», и прочей традиционной едой...

Я представила темное сочное гусиное мяско, истомленное в Каберне в духовочном аду и сочинила ДРУГОЙ САЛАТ.

Один единственный салат на нашем с мужем новогоднем столе.

К одному единственному блюду — гусю.

Под одни единственный напиток — шампанское Асти Чинзано, в котором всего семь градусов и вкус теплого белого винограда, даже если от холода вина запотевает фужер...

ДРУГОЙ САЛАТ делался так:

Памело — растущее только в Израиле (как говорят) и похожее формой на женскую грудь — освобождалось от роскошной пухлой цитрусовой кожуры, от всех кожистых пленок и жестких прожилок.

Только полные сока обескоженные дольки долек падали в стеклянную миску.

Резались и обжаривались на сухой сковородке грецкие орехи и кешью.

Горячими — туда же в стеклянную салатницу.

Резался мягкий податливый черносив — туда же.

Кремовый банан, чищенный зеленый киви, крукпно кубиками порезать — в миску, недоумевающую от невиданного смешенья.

Антоновское яблоко — кислое, большое, неровное — кубиками, сбрызнуть лимонным соком и в салат.

Перемешать. (Это легко: мешать — у меня отлично выходит, я всем мешаю.)

И! Майонезом. Только Кальве. Заправить. За — править. (Ну хоть что-то правое должно же быть в всех моих «левых» действиях уходящего года...

ДРУГОЙ САЛАТ был бесподобен.

Холодно-фруктовый, с горчащим орехом и пряным черносливом — он льнул к горячему гусиному мясу в желтых огромных тарелках...

Мы сидели на диване, поджав ноги, примостив рядом тарелки.

Бледно-золотой Чинзано пускал нежные пузырьки за стеклом бокалов...

Новогоднего стола не было,

от уходящего года оставалось всего ничего,

зато вдруг образовалось откуда-то время...

наверное,

соткалось из преодоленных пространств

и мытарств...

новое

новое время

целый

год

«Дочки-матери». «Не такая молитва»«Еда, депрессия и утка с черносливом»«Детский день»«Там, где она обитает»«Немного зло и горько о любви» —  «Путешествие» — «Завтрашние дни на плавучих островах». «Мое маленькое новогоднее меню» — «Светичек, мой ангел»«Когда и если плохо»

«Избранные рассказы 2005». Е-сборник в формате PDF. Объем 1 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

«С днем рождения», «Без наркоза», «Дефицит реальности», «Веретено» — в Е-сборнике «Летний дебют 2005». PDF, 1,2 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

http://acousticrecords.ru/ цены на видео и звукозапись в москве.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com