ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Лара ГАЛЛЬ


НЕМНОГО ЗЛО И ГОРЬКО О ЛЮБВИ

Liire — admiration

Три года, как она узнала свой диагноз. Рассеянный склероз. Лечить не умеют. Прошло время отчаянных цепляний за народные средства, надежд на чудо, молитв об исцелении. Были и поездки в Москву к светилам медицины, и стояния в очередях к бабкам-чудесницам. Все просеялось сквозь редкое сито будней, и не осталось почти ничего. Почти не осталось друзей, желаний, денег и сил. Силы куда-то просачивались сквозь худенькое тело. Глаза становились все больше и светлее.

Двадцать девять лет. Еще даже не успела стать женщиной.

Первая любовь извела-измучила, он без нее не мог, паразитировал-страдал. Женился на другой. Чтобы не зависеть ТАК от женщины. Она каждый час забывала его, забывала, забывала, и так три с половиной года. Когда она уже осторожненько примеряла свободу, он жестоко запил и пил пять месяцев без перерыва. Умер во сне, как праведник.

«А мы поставим свечи в изголовье погибшим от невиданной любви». Ну, да, невиданной, как собственные уши без зеркала, любви. Поставим свечи, пусть себе горят, красиво все-таки. В память о любви к себе — самой ревнивой на свете любви.

Ну не от этого же она заболела! Она уже выросла из той любви, уже поджили все ранки, срослись переломы, наросла новая кожа.

Где произошел сбой? Бог весть. Произошел.

Кто так изощренно выбирал, кого наделять чумой, кого талантом, кого богатством? Не скажем.

Ее наделили рассеянным склерозом в двадцать шесть. Она уже не могла выходить на улицу. В узкой прихожей поджалось, втянув плечи, складное инвалидное кресло для прогулок. Ее перинку — любимую неженку, бабушкой еще деланную из гусиного пуха, кому-то отдали. Жесткий ортопедический матрас холодно поджидал ее теперь, сухой вежливостью встречал непослушное тело, отстраненно помогая подниматься по утрам. Мать досадовала на нежданную эту напасть. Уезжала на дачу, жила там неделями и зимой, и летом, лишь бы пореже видеться с Лерой. Она была участлива, пока оставалась надежда. Других детей, кроме Леры, у нее не было. Любила ее истово. Когда же ясность убила последние иллюзии, тихая злость наполнила ее по горло. Она боялась ее всколыхнуть. Яростно копалась в земле, дача лоснилась от ухода, земля тупо приносила плоды для упорных каиновых жертв. Дочь не оправдала ее любви. И любовь умерла. Наверное, это ее так старательно зарывали в дачную землю.

Лера жила одна плюс Интернет в компьютере, невыделенной линией. Нет, еще был Кот. Кот приснился однажды, когда она в слезах провалилась в забытье. Он поднял мягкую лапу и поманил к себе. На следующий день в замызганной таратайке, притворившейся такси, поехали к заводчику. Котенок кинулся в ноги ей прямо на пороге. Она заплакала. Дома пуховый комок устроился на подушке справа от нее. Протянул лапку и провел по ее щеке. Он пришел, чтобы ей было кого любить. И сам полюбил ее сразу. Ничего мы не знаем о любви животных, помолчим о ней, пока не обретем уши, чтобы слышать.

А еще были фиалки. Они жили цветочной колонией на окне, заполняя эфир цветочными своими сигналами, пока хватало света, пока не настала поздняя осень. И тогда они, сговорившись в ночи, не подняли утром свои розовые, белые и лиловые венчики, а дряблой прозрачной сухостью лепестков воззвали о помощи.

Лера нашла в газете объявление, позвонила, нужно было сделать освещение фиалкам. И пару полочек прибить.

Он пришел из вечерней туманной черноты. Среднего роста, худой, светло-русый, красивые пальцы в ссадинах, неровные ногти, покрасневшие от ветра глаза. Он глянул на неуклюжую каталку в прихожей, на держащуюся двумя руками за дверь Леру, улыбнулся, мелькнув неправильными зубами: «Ужасно холодно».

«У меня чайник вскипел, пойдемте».

Он вымерял подоконник желто-синей рулеткой, она слабой рукой ставила белые чашки, наливала золотой чай. Маленькие лакированные сушки нарядно круглились в корзинке. Еды никакой не было. Она забросила свои экскурсы в кулинарию, где раньше была отважным покорителем вершин. Слишком много сил уходило теперь на готовку. Да и для кого было стараться? Все ее зрители покинули зал, поняв, что веселья не будет.

Они пили чай молча. Он грел руки о чашку, морщась от удовольствия и мягкой ломоты в отогревающихся фалангах. Она старалась чтобы чашка дрожала не так заметно. Когда отогрелись его пальцы, он сказал: «Как у тебя хорошо. Мне».

Вздрогнула от этого «у тебя», от уточняющего «мне». «Вот и все», — подумалось, — «вот и все». И отчаянно маскируя притяженье нарочитым обсуждением фиалковых проблем, они проговорили два часа, пока не заметил он легкую испарину у нее под глазами. Она устала. Очень. Тогда он просто взял ее на руки и отнес в постель. Матрас удивленно принял ношу. «У тебя замок на защелке, я захлопну дверь. Приду завтра, после работы. Спи». Он поцеловал ее ладошку, потом переносицу. Сердце громыхнуло у горла от детского запаха ее кожи на лбу.

Лера закрыла глаза. Мягко щелкнула дверь, закрываясь за ним. Завтра. У нее есть завтра. Кот лежал у щеки и мудро молчал.

Она не выздоровеет, читатель. Они не поженятся и не будут жить долго и счастливо. И если вы любите хэппи-энды, то нет здесь для вас ничего. Не тратьте время.

 

Настало завтра. Она проснулась с ощущением праздника. Трудное дело купания, одевания выполнено быстрее обычного. Старенькая квартирка прихорашивалась потихоньку вслед за неуверенными движениями непослушных рук. Она вспомнила один забытый рецепт, легкий и быстрый. Нашлись и картошка, и старенький кусочек сыра, и сухарики, и сухое молоко. Через час запеканка сияла золотисто-коричневым глянцем и пахла пирогом.

Он пришел вечером с готовым карнизом, лампами белого света, креплениями и кронштейнами. Быстро все приладил, подсоединил, и фиалки получили наконец свою долю света и тепла. Она смотрела на его ловкие движения и отчетливо видела грань, отделяющую ее от мира здоровых людей. Этот мир — там за окном, за фиалковым бордюром. Последний посланник этого мира задержался здесь у нее, укрепляя пограничные столбы, освещая контрольную полосу, чтобы было видно, где кончается одна земля и начинается другая. Компьютерная мега-паутинка не в счет.

Тренькнула микроволновка, согревшая запеканку, щелкнул выключившийся чайник, из ванной не слышно бегущей воды. Его всё не было. Наконец, шаги. Сел напротив. Свежей умытостью дышит только что плакавшее лицо. Отодвинул чуть тарелку, чашку. Положил перед ней фотографию. Мальчик в инвалидном кресле. Лет семи. Его лицо, его глаза.

— Его мать бросила меня. Вернее, просто сказала «уходи», когда он родился таким. Решила, что от меня родятся такие вот дети. Она не бросила его, я не бросил их. Мы — не семья, мы... даже не знаю, как назвать. Я прихожу к ним почти каждый день. Она не может меня видеть — и не может без моей помощи. Я не могу без него, он до поджилок любимый, до сбоев сердечного стука. И еще. Со вчерашнего вечера я точно так же сильно люблю тебя. Всё. Теперь очень хочу есть.

Он неожиданно улыбнулся. Такой милый неправильный прикус, что кольнуло сердце. Что она может ему сказать, она, девушка без будущего и почти без прошлого? Она подвинула ему еще теплую запеканку. Он смешно взял кусок прямо в руку (какое излишество нож и вилка), откусил много и с удовольствием зажевал, блаженно прикрывая глаза. Кот смотрел на него не мигая, смотрел сквозь него, видел нечто в вертикальный прицел зрачка. Оглянулся на Леру, наклонил гибко голову и вышел неслышно. Ждать.

— Это просто неприлично вкусно. Подожди, я сейчас.

Вернулся через пол минуты с коробкой. Коричневая, как почтовая посылочная бумага, перевязана таким же коричневым шпагатом. В этой коробке было что-то от песни Бьорк, когда она играет Сельму у Ларса фон Триера.

Лера зачарованно смотрела, как он развязывает тугую бечевку, снимает крышку и достает оттуда шершавые гранаты, огуречные бомбошки фейхоа, очень желтые кругловатые лимоны, приплюснутые матово-оранжевые тыковки твердой яблочной хурмы. Потом на стол шелковисто посыпались шоколадные каштаны. Еще какой-то сверток в кожистой пергаментной бумаге. Остро запахло чесноком и пряно ореховой травой. А он все доставал из этой замечательной коробки маленькие газетные кулечки с чем-то невесомым, пахучим, томительно-знакомым. Это же специи! Догадалась-таки. Слабыми пальцами робко заглядывала в крошечные свертки, нюхала, радостно жмурилась от знакомых запахов. Вот орехово-пахучий чаман, вот тонко-кислый сумах, вот сухая аджика — от нее зашкаливает обоняние. Толченым жемчугом просыпались немножко гранулы сушеного чеснока. Она слабенько чихнула и рассмеялась. Радость кружила слабую голову. Ее давние любимцы — кавказские специи. Она называла их забытые имена, а он зачарованно слушал ее голос, возвращающийся со стиксовой пристани одиночества. Покачал-покивал головой терпеливый Харон — пусть ее, еще не время. Она потрогала пахучий пергаментный сверток.

— А там что?

— Не бойся, разверни.

В пурпурной восковой пыльце лениво нежилась вяленая бастурма, продолговатая, как первое утро января. Лера знала ее вкус. Чтобы резать ее, нужен тонкий острый нож, ровная деревянная доска и много силы. Она поняла, что он останется здесь, с ней, чтобы резать это чудесное, древнего рецепта, мясо, чистить тугие гранаты, тонко отделять кружочки цитронов и посыпать их сахаром с одной стороны и молотым кофе с другой. Она увидела это так же ясно, как давеча видел это ее кот. Увидела и прикрыла глаза от невыносимости присутствия Судьбы в ее кухонном периметре. Она вспомнила вдруг, что забыла его имя, еще вчера. Засмеялась.

— Я забыла, как тебя зовут.

— Назови меня сама. Как хочешь.

— Я буду звать тебя «Лёшечка», можно?

— Так даже лучше.

Они проговорили до полуночи. Но он не остался. Ушел.

 

Он пришел через два дня, смертельно вымучив ее поминутным ожиданием звонка. Она боялась побыть лишнюю минутку в сети, чтобы не пропустить звонок. Он не позвонил, просто пришел. Был измучен. Не мог сразу говорить. Она не спрашивала ни о чем. Смотрела на него, молчала. «Вот человек. Пришел ко мне из мира. Или из миров. Я не знаю о нем почти ничего. Я знаю и чувствую его целиком. Я люблю его на сто лет вперед. Откуда это ко мне? Откуда это во мне? Куда ему идти от меня? Где его любят так же?»

Он отогревался в ее живительных эфирных волнах. Онемевшие губы дрогнули. Наконец-то он мог говорить.

— Мой сын начал ходить. Ему почти семь. Надежд не было никаких. Вчера он встал с кроватки сам. Сделал шаг и упал. Попробовал ползти. У него получилось. Потом поднялся и снова шагнул, целых три шага. Врачи в шоке. Снимки в полном порядке. Он выздоровел. Его мать плачет и умоляет меня вернуться. Меня разрезало пополам.

Он сжал зубы, но губы дрогнули, слезы побежали знакомыми дорожками. Он смотрел на нее плачущими глазами, электрический свет в преломлении слез струил нимбы над светлой ее головой.

— Ангел мой, Лера, прибежище мое, надежда моя, как мне жить теперь? Я отчаянно счастлив и смертельно несчастен. Я хотел умереть рядом с тобой, испив с тобой остаток дней. Еще вчера. Но уже вчера меня приговорили к другой жизни. Это любовь и... любовь. Какая из них клон другой?

Любовь отчаянно глядела из светлых его глаз. Ты заблудилась, Любовь? Сошла с ума? Кто же ты, ветреная антиномичная богиня? Что же ты творишь, шальная? Какой жертвы восхотела теперь?

— Скажи мне... скажи мне, как тебя зовут на самом деле?

— Сергей.

— Сережа, мы просто перемотаем пленку назад. На три с половиной дня назад. Ты пришел, сделал замечательные полки и провел живительный свет на фиалковую полянку. А теперь ты уйдешь. Так надо. Любовь требует свою жертву и получает ее. Но приносит ей жертву та же любовь. Ей, божественной, это нипочем. Мне этого не снести. Уходи скорее.

Он перестал дышать от ее слов. Он точно знал, что здесь останется его душа, когда ноги унесут то, что от него еще осталось, туда, где растет его кровная маленькая жизнь.

 

Когда он ушел, Лера вышла в сеть, получила письма. Читала, читала, не понимая слов, забыв выйти из он-лайна, и вспоминала евангельский сюжет о женщине, страдающей кровотечением. Женщина эта бросилась к Христу, когда он шел исцелять больную девочку. Она прикоснулась к Его одежде, и была тотчас исцелена. А девочка в тот же миг умерла, словно больная женщина перехватила то, что предназначалось не ей. У Иисуса тогда хватило сил и девочку воскресить, и женщину не обескуражить, ободрить. У Него как-то всегда выходило хорошо для всех, Его хватало на всех. Тогда. А сейчас? Почему сейчас нельзя сделать так? Чтобы были довольны и счастливы все? Всем сестрам по серьгам? Всем по цветочку аленькому? Почему?

Сейчас любовь умирала, чтобы дать жизнь другой любви.

Всегда божественная, всегда крестная, всегда правая, всегда виноватая.

Неподсудная. Кроткая. Всевластная.

Какую выберешь ты?

Какую выберу я?

Или это она выбирает нас?

«Дочки-матери». «Не такая молитва»«Еда, депрессия и утка с черносливом»«Детский день»«Там, где она обитает» — «Немного зло и горько о любви» —  «Путешествие»«Завтрашние дни на плавучих островах». «Мое маленькое новогоднее меню»«Светичек, мой ангел»«Когда и если плохо»

«Избранные рассказы 2005». Е-сборник в формате PDF. Объем 1 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

«С днем рождения», «Без наркоза», «Дефицит реальности», «Веретено» — в Е-сборнике «Летний дебют 2005». PDF, 1,2 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Эксклюзивные коллекционные куклы barbie купить

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com