ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Светлана ГЛАДКОВА


ГЛАВЫ ИЗ БУДУЩЕЙ КНИГИ О БОРИСЕ ПОПОВЕ

 1    2    3    4    5    6    7    8    9    10    11    12    13    14

Глава 14

«Камень личного граненья»

К 80-летию поэта Б.Ручьёва (1993 год)

 

Есть какая-то глубинная иррациональная странность в русских людях, которая побуждает верить в то, во что верить-то, вообще, очень трудно. Особенно после незабываемого 1917 года. Выражаясь проще, всегда под родимыми небесами находятся, встречают друг друга, сплачиваются удивительные личности — романтики, пионеры, прокладыватели новых дорог, фанатики идеи и рабы этой же самой идеи. Чаще всего судьба таких людей трагична и парадоксальна. Но в какой-то мере они всё равно счастливые люди — они встречались с Верой, Надеждой и Любовью. Сыны своего отечества, любимцы и пасынки времени, они смотрели, не отворачиваясь, в глаза эпохе, ломали и строили её.

И эпоха в ответ сама ломала и строила этих людей. Брат шёл на брата и сын на отца, родители отказывались от своих детей и дети от родителей — всему находилось оправдание: всходы счастливого, нового будущего, мол, всегда проходят в муках.

И как горько потом становилось, когда муки, кровь и пот оказывались напрасными — выкидыш. Очередная химера.

Жизнь — жестокая штука. Но «времена не выбирают, в них живут и умирают». Мне повезло — я встречался с разными людьми самых разных поколений и взглядов. И одним из самых удивительных людей был Борис Александрович Ручьёв.

Вот так, по памяти, отложив подальше тетради, записные книжки, сборники стихов поэта и фотографии, попробую немного поговорить об этих встречах.

А увидел впервые Бориса Александровича я где-то в году 1967. И, как ни странно, не в Магнитогорске, а в Челябинске, на каком-то литературном семинаре. Ручьёв был одним из руководителей этого самого мероприятия. А ваш покорный слуга был юным, начинающим стихотворцем-рифмоплётом. И что тогда увидел маститый поэт, человек, прошедший Колыму и годы стылого одиночества, в развязном, разболтанном мальчишке — для меня до сих пор секрет. Но по возвращению в Магнитогорск мы стали встречаться, Борис Александрович дал мне рекомендацию в Литературный институт имени Горького, — а человек он был далеко не «добренький», скорее — жёсткий. Критик взыскательный, не всегда справедливый, но неизменно искренний, убеждённый в своей правоте. Впрочем, теперь я думаю, он относился ко мне с некоей иронической отцовской усмешкой, поводов для серьёзных надежд в литературе особенно не было. А может быть, и были — кто сейчас об этом узнает? По-солидному он смотрел на Василия Пономаренко, принимал участие в составлении его первого сборника, напутствовал коротким словом в областной молодёжной газете «Комсомолец». Но как бы там ни было — в Литературный институт я поступил по рекомендации лауреата Государственной премии имени Горького.

Что за человек был Борис Александрович? Вопрос, как говорится, на засыпку. Ну, большой поэт, крупная фигура, отец, муж... В клетчатой, расстёгнутой у ворота, рубашке, в мятых домашних штанах, встречая у порога, глуховато проборматывал: «Ну, коли пришёл, проходи, проходи... Как дела? Не болеешь? Что-нибудь написал?» Я проходил.

Но старался не засиживаться. О чём вели речи? О жизни. О литературе. О книгах, прочитанных и непрочитанных. Ручьёв тогда заново собирал сою библиотеку. Иногда мы вместе ходили в магазины — как помнится, в 4-й книжный, что на проспекте Металлургов. И в тот, что находился возле Дворца культуры Ленинского комсомола. Интересы у Бориса Александровича были обширные — от словарей до новейшей поэзии, от антики до критических работ. Хотя не ко всем, тогда модным и знаменитым авторам, он относился одобрительно.

В частности, Римму Казакову он ставил гораздо выше, чем Беллу Ахмадуллину, Владимира Кострова ценил больше, нежели Евгения Евтушенко. Из старшего поколения любил Бориса Корнилова и Павла Васильева, Николая Ушакова и Ярослава Смелякова. Часто цитировал Багрицкого, очень любил Блока — и по-особенному. Несколько имён я узнал только благодаря Борису Александровичу. Так, однажды, вместе зайдя в книжный магазин, мы смотрели на витрину. И Ручьёв стал покупать новинки: «Словарь русских личных имён», «Избранное» И. Бабеля, лирику Д. Леопарди. Кто такой этот Джакомо — я не знал и спросил: «Хороший поэт?». Борис Александрович удивлённо посмотрел на простофилю и ответил: «Очень сильный — надо бы тебе знать это».

Потом я узнал.

В поэзии он не любил цинизма и расхристанности, как и в жизни. Я ничего не могу молвить о молодых годах мастера, говорю о человеке и поэте зрелого возраста.

Утверждать, что Ручьёв был прост, было бы наивно — да и кого он допускал в тёмные чертоги своей души и своего сердца? Вряд ли сейчас сыщется такой субъект. Нет, сложен, непрост был Борис Александрович Ручьёв. Не нужно строить иллюзий по внешней простецкости поэта.

Как-то, желая сделать ему приятное, я раздобыл только что вышедшие «Пьесы» Ю. Олеши. И промахнулся с подарком. Ручьёв, поглядев на книгу, сказал: «Спасибо. Но не надо. Не люблю».

Я был сражён: «Как это? Не любить автора «Зависти» и «Ни дня без строчки»! Мага, чародея слова!..» Позже я догадался — может быть, что-то неприятное было связано у Ручьёва с именем Олеши? И этого теперь никто не узнает. Но любопытство терзает меня до сих пор. Как и до сих пор я думаю: почему он почти ничего не рассказывал о годах, проведённых на севере. Не хотел трогать зарубцевавшиеся шрамы? Горько было вспоминать? Или что-то другое?

Из своих стихов при мне он чаще всего читал «Медведя» и «Под полярным хмурым чёрным небом...». Из чужих — «Соловьиху» Б. Корнилова, «Наталью» П. Васильева и Смелякова. Видимо, эти поэты были наиболее близки ему по духу, по ощущению мира и вообще космоса культуры. Глубоко традиционный поэт, он не видел смысла в ломке традиций. И, думаю, был прав. Хотя где-то, конечно, сам Ручьёв поддался весёлому «рапповскому» задору и оптимизму — печать времени проставлена на его строках и строфах. В ранних стихотворениях, в «Любаве», в стихах, посвящённых комсомольскому горкому.

Особняком стоит «Красное солнышко». Это я считаю неприкосновенным. Личным. Счастливым и горьким, трепетным. Хотя вообще-то Ручьёв — поэт спокойный и мудрый. Ведь на какие-то исторические мгновения людей может увлечь и магия ярости, мести, прелесть передразнивания, что сейчас очень модно. Но техника соцреализма, как и техника передразнивания, пародии, похожести всё равно стара и мертва. В результате мы не получаем ничего нового, кроме разве что моря желчи. Желчи хватило бы и капли. На ней не замесишь нового бытия. Тут надобно иное — может быть, мужество и простодушие?

Мужество у Ручьёва было. Простодушие в высоком смысле этого слова — тоже. Он оставил свой «камень личного граненья». Хотя, наверное, мог бы сделать и гораздо больше, если бы не «крутизна» эпохи. Вообще-то я поражаюсь силе, жизнестойкости людей того поколения. Казалось бы, ну куда больше-то — голод и холод, пересылки и тюрьмы, несправедливость собственного государства на собственной шкуре ощутил, всё, конец, мёртвая зона... А они, старики наши, живут. Многие даже умудряются не озлобиться, не одичать.

Чего-чего, а злости, злобы у Бориса Александровича Ручьёва никогда не было. И гордыни, высокомерия не бывало — хотя, конечно, он знал себе цену. И ему цену знали. В столичных кругах поэта почитали и глубоко уважали.

Последние годы Борис Александрович болел, ему стала изменять память. Иногда он спрашивал одно и то же по нескольку раз... Видеть и слышать это было больно. Ничто не проходит бесследно — вот и аукнулось прошлое. Наверное, я сейчас скажу жестокую вещь: вероятней всего, он бы не принял нынешнюю ситуацию в стране, не понял бы переломы и перегибы 80-х годов. Сын своего времени, из того своего времени и пространства он глядит сейчас на нас. О чём думает поэт?

И этого теперь никто не узнает. Я любил его живого, и он остался для меня живым, — поэтому я стараюсь не заходить теперь в его квартиру, ставшую музеем. Правильно ли я поступаю или неправильно — это уже другой вопрос.

В одном стихотворении он обмолвился: «Человек с голубыми глазами...» И этой удивительной и простосердечной строчкой я позволю себе закончить свои путаные, туманные попытки воспоминаний. Что поделать, личная пристрастность никогда не блещет ясностью и конкретностью. «Камень личного граненья», я повторяю, Борис Александрович оставил. И спасибо ему — поэту и человеку. Он вправе начертать на доске человеческого присутствия на земле: «Я был здесь».

И слава Богу, что был.

Поэты умирают при жизни или не умирают никогда.

 

Материал Бориса Попова в газете «Магнитогорский рабочий» 12 июня 1993 года

 

Оригиналы:

Борис Попов. «Камень личного граненья»-1

Борис Попов. «Камень личного граненья»-2

Борис Попов. «Положите гроб тесовый» (памяти Б.Ручьева)

Борис Попов. «Вечный город» (отрывок из поэмы «Вечный город»

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Борис Попов. «Положите гроб тесовый...» (памяти Б.Ручьева)

 1    2    3    4    5    6    7    8    9    10    11    12    13    14

Стихи Бориса ПоповаПублицистика, лит. обзоры Светлана Гладкова. Главы из будущей книги — Иван Попов. «Попытка прощания»

Об авторе Борисе Попове. Содержание раздела

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com