ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Ирина ЕВСА


Ирина ЕВСА

ЛАЗУРНЫЕ ГОРЕЧАВКИ

 

Опубликовано в журнале «Знамя» 9, 2017

http://znamlit.ru/contents.php?id=254

 

 

* * *

О чём говорят бараны,

бессмысленною гурьбой

бредущие на убой?

 

Слева у них и справа

овчарки крутого нрава —

боевики охраны.

 

Бараны в первом ряду

восторженно блеют: «Слава

Дарующему Еду!»

 

Хором баранья масса

вторит: «Отстой — на мясо!

Врагов — на сковороду!»

 

Над ними блакитный свод.

За ними — родной лубок.

Впереди — врата.

 

Кто в силе, тот и войдёт.

Иначе — рогами в бок.

Толкотня, суета,

 

где сбившиеся в серёдку

трубят: «Идём на таран!»

А последний баран

 

траву обмарал,

вотще надрывая глотку

воплем: «Я — ветеран!»

 

 

* * *

 

Всё-таки — юг с опрятным его платаном,

кислым кизилом всюду и задарма,

чайкой картавой, рынка нытьём гортанным,

душным баштаном и пахлавой холма.

 

Всё-таки — юг с туземною тягой к цацкам,

блажью пустой: в тебя затолкать еду;

мот и бахвал, что всё именует «царским»:

бухту, тропу и ужин в ночном саду.

 

Сводник, понтёр с тоской в маслянистом оке,

всем — собутыльник и никому не друг;

бог караоке, мастер базарной склоки,

в пыльных вьетнамках джокер. И всё же — юг.

 

Солончаков злопамятный Монте-Кристо,

вкрадчив, ленив, а хрена его нагнёшь.

Долго пасёт, зато убивает быстро,

всякому дулу предпочитая нож.

 

 

* * *

 

Верка ропщет, ропщет: «Надо же так суметь!

Ты за что, Господь, ему уготовил смерть?

Он же был непьющий,

в хоре Твоём поющий,

сроду не делал зла.

А этого Ты козла,

за которым три ножевых,

оставил в живых».

 

Надька ропщет, ропщет: «Что-то я не пойму:

Ты зачем, Господь, упёк моего в тюрьму?

Нож из руки не выбил.

Видел же, что он выпил.

Сам, что ль, до крови лаком?

Может, в петлю прикажешь мне?

А семерых по лавкам —

раздать родне?»

 

Ропщет Любка: «Планов не угадать Твоих:

дал сперва двоих, потом отобрал двоих.

Один — смирный, смурной.

Другой — шальной, заводной,

лют бывал после водки,

но со мной — теплел.

Все эти цацки, шмотки —

к чему теперь?»

 

И гуськом плетутся, охая, бормоча.

Слева и справа густо цветёт бахча,

перекликаясь пчёлами. У развилки

озадаченно тормозят.

Одной — к тюрьме. Другой — прямиком — к могилке.

А третья хлебнёт из пластиковой бутылки —

и назад, назад.

 

 

Любовь

 

И она лопочет, не поднимая глаз,

к мусорному ковыляя баку:

«Не посылай мне, Господи, в этот раз

ни кота, ни собаку,

ни мужика: всё спать бы ему да есть.

Дай управиться с тем, что есть».

Огибает лужу с голубем по кривой.

И видит его.

 

Он ворчит, к помойке яростно волоча

сдохшую батарею:

«Западло платить врачам этим сволочам.

К яме бы поскорее

без приблудных тварей и сердобольных баб

самому доползти хотя б!»

Отдышавшись, в бак закидывает старьё.

И видит её.

 

— Нет, не может быть, чтоб это была она —

в заскорузлой шапке, в тапках, дугой спина!

и ползёт зигзагом, словно с утра «под мухой».

К слову, я частенько ей наливал вина,

в угловом раю на улице Веснина,

ну, когда она ещё не была старухой.

 

А она, забыв про свой сколиоз, артрит,

по двору плывёт, точней говоря, парит

(подбородок вздёрнут, плечи — назад), срывая

с голубых кудряшек вязаную фигню,

потому что может, ясно же и коню,

не узнать её, как позавчера в трамвае.

 

 

Гость

 

Не собирался — его попросили: сфоткай — чего там! —

так, чтоб вместился дельфиниум синий, льнущий к воротам,

или вьюнком оплетённая сетка, жимолость, или

из белогорского камня беседка в греческом стиле.

Он, между тем, закипал, презирая кнедлики с водкой,

сад как сиротскую копию рая, пошлое «сфоткай»,

сих болтунов, с кругозором козявки, склонностью к ляпу

и на бедре белозубой хозяйки хамскую лапу.

Брезговал каждой ухоженной грядкой, каждою соткой,

пьяного бабника мордою гладкой. Надо же: «сфоткай»!

Но попросили — и сдался, гоняя их от сарая

к бане, намеренно фон оголяя: вот вам — сырая,

в пятнах стена, неприглядная груда утвари ржавой,

словом, — гнилые задворки, откуда все вы, пожалуй.

Злился, что лавку поставили криво, сели неловко.

И сгоряча не смахнул с объектива божью коровку.

 

 

* * *

 

Проводив глазами рыкнувший автозак,

накидав предъяв тому, отфутболив эту,

он зарыл смартфон вражды, он собрал рюкзак

и направил стопы к Тибету.

 

И теперь сидит в простецких своих штанах,

взор вперяя детский

в точку счастья сразу в нескольких временах,

никакую живность не обращая в прах,

ибо есть он монах тибетский.

 

И покуда мы звонками из-под земли

о дружке пропавшем тщетно наводим справки,

он глядит с высот на красные ковыли,

на лазурные горечавки,

 

повернув ладони так, чтоб не вытекал

золотой, тягучий свет из сухого тела,

сам себе отныне Мекка и Ватикан,

высь и бездна, творец и тема.

 

Но толпе зевак, толкующих под горой

то о тайной мантре, то о двухчастной карме,

виден снизу лишь заштрихованный мошкарой

контур на закопчённом камне.

 

Харьков

Об авторе. Стихи из книги «Юго-Восток»Стихи разных лет«Лазурные горечавки» — Подборка, составленная Мариной Гарбер

Эмиль Сокольский. «Ветер с Юго-Востока». Рецензия на книгу Евса И. «Юго-Восток»

Ицхак Скородинский, «Ирина Евса — “...сгорят осенним золотом дотла”», маленькое эссе

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com