ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Дмитрий ДРОЗД


http://dmdrozd.narod.ru

Я родился в Минске. Точнее, первым моим местом жительства была деревня Дрозды на берегу одноименного водохранилища.  Я так точно пишу о месте рождения потому, что связь с этим озером, давшим мне имя, — один из важнейших мотивов моих стихов — «у меня мировоззрение озера».

Странно, но именно эту строку я считаю наиболее точной характеристикой. «Себя осознавая деревом на берегу реки и птицей, удел которой — восхваленье Бога...» Озеро, дерево и птица (дрозд — птица певчая ) — символы моего творчества, надежда на слияние с миром и возвращение чего-то утраченного. Чего-то, без чего человек обречен на бессмысленность и одиночество.

Для меня город — демон. Я бегу от него и вынужден возвращаться в него — «Быть может, квадратные окна домов вдогонку мне шепчут: «Земля обитаема!»» Очевидно, что одиночество особенно остро ощущается в городе — «в пустыне, где близость —  лишь чудится. Не чудится — лишь одиночество». На природе, около озера все не так. Даже смерть...

НОВЫЕ СТИХИ

* * *

Москва — аквариум, в ней мутная река,

как мозг блаженного с извилиной неловкой.

в ней каждый тужится: охватит ли рука

великий член Ивана с золотой головкой,

но в сказке ловит рыбка старика.

Москва — оскомина от кваса на зубах.

за скупку краденого заслужила вышку.

Москва — неправедный аванс незваным, крах

для знающих ее не понаслышке.

над колокольнями уже велик Аллах.

Москва — давно не девица, но ждет,

с тупым упрямством ждет заморских принцев.

французам с немцами укажет от ворот,

заплатит тысячами за дешевый принцип,

и не венчаясь, с турком заживет.

Москва — окраина, она ни то, ни се —

ни запад, ни восток. в татарской школе

училась триста лет, теперь несет

культуру и про третий Рим глаголет,

стремясь Стамбулом стать через пятьсот.

* * *

Я начал бояться людей и собак

За то, что прожить не сумел мимо всех,

За мой для удара сжатый кулак,

За то, что я понял: и я — человек.

И я — тот убийца, и я — тот маньяк,

Что губит детей, выжигая глаза,

Ведь я — человек, и могу — так,

Господи, сделай, чтоб так — нельзя!

Я начал бояться собак и себя,

Всей той агрессивной свободы в любом —

Угрозы безумия, значит, слепя,

И дважды крещенному грянет гром?..

Я не хочу быть подобен Тебе!

Сделай из дерева, чтобы другой

Я восходил в бессловесной мольбе

Над недоступной людям рекой.

* * *

Как севшие в метро напротив

Обречены рассматривать друг друга —

Так я и жизнь.

Гадая о ресниц полете,

Бросаем нечет-чет воспоминаний,

Глазами ускользаем от упрямых взглядов,

Пытаясь скрыться в черных зеркалах,

В которых так смешен и перекошен.

И, лишь закрывшись веками, всей кожей

Почувствуешь: мы неразрывны, мы — одно.

И кажется, что понял, что узнал,

И так соскучишься, как будто, годы…

Глаза откроешь, а напротив:

Уже другая.

* * *

Мой храм безлюден, лишь тогда он храм

Стать этим всем, стать этим, стать

Настоящим. Пригибать к корням,

Подхватывать и растворять в пространстве

Над озером, чье имя у меня.

Перетекать, перетекать, казаться

Непрозрачным, прочным, плотным, но по сути

Быть бликом на воде, быть танцем,

Быть лаем сонных деревень и просыпаться

Новым, если храм безлюден,

А в нем играющий ребенок — Бог.

* * *

Казалось, что предсказана она —

Глазами детскими смотрело чудо

И нежность. Словно женственность сама,

Сама невинность будто.

Как слепо, нет! как прозорливо я

Летел за ней в ее владенья

За хлебом духа, за иного бытия

Вином, но шок прозренья:

Душа ее была как шоколад,

Воздушной, сладкой, черной,

И таяла легко в любых руках,

И принимала любую форму,

Чтоб, подчинившись, после побороть.

И месть ее была не человечья — змеева.

Не небо — поле, не полет — плоть.

Ева!

* * *

вот посмотри сюда: здесь есть

там мало, может быть, так мало

(но как иголка тянет нить,

как почтальон приносит весть,

как не пугаются кинжала)

того, что можно полюбить

и не раскаяться.

вот посмотри сюда: не я,

конечно, нет, но это стало

важнее, выше (из руки

взлетает сокол) бытия.

где нового меня начало,

еще рождаются стихи,

и сны сбываются.

* * *

Ты плакала дважды. Вражды и надежды

Ни капельки не было в первых слезах.

Захлопнута дверь, но порывом мятежным

Твои поцелуи — у лифта, в дверях.

Срываюсь с петель... Километры, что между

Уже размечтались — повисли на слове —

И сжаты до мига, до вздоха: пока.

И руки на шее — последним уловом.

Расплавленным оловом, что на щеках

Твоих ли? Моих ли? — там слезы как вдовы.

И я обещал, что ты больше не будешь

Ни плакать, ни ждать, но прощаясь с тобой

Я так обманул — беспощадно, как люди

Обманывать могут детей или боль.

Ты плакала снова — при встрече, при чуде.

Хватали объятья, как воду при жажде,

Входили друг в друга и в слезный прилив...

Но в горьких слезах обожженный однажды,

Тебя оттолкнувший и вызвавший лифт,

Прощу ли себе, что ты плакала дважды?

* * *

Себя осознавая деревом на берегу реки

и птицей,

удел которой — восхваленье Бога,

пытаюсь в человеке воплотиться,

но каждое движение руки —

то взмах крыла,

то шелест листьев.

А устремленность ввысь

и склонность к созерцанью

текущей мимо жизни и воды

дает иное Бытие,

которому названье —

Поэзия.

* * *

Я вам писал стихи,

но в миг, когда огонь

лист за листом

тетрадь мою читает,

я понимаю:

никогда

никто

не станет их читать

внимательней, чем он,

Что позабудут все,

и лишь огонь

ждать будет вечно

новые стихи,

чтоб, из стихов родившись,

жить стихами.

* * *

Души священных деревьев,

Сожженных дотла иноверцами,

Древние корни веры

Пустили из сердца.

Вера деревьев — ветер.

В ладонях — огонь и покой.

Северный в теле светлым

И черный — порыв грозовой.

Бог мой задумчив и светел.

За почитание смерти

Молния-жизнь плетью

Тело мое метит.

Скоро, сгорая, исчезну,

Где для людей высоко,

Кровоточат надрезы

На березах моих стихов.

* * *

Ты выдумка. Ты дым.

Ты сон. Ты солнце.

Ты миг. Ты гимн.

Ты смысл. Ты смерть.

Ты миф. Ты фимиам.

Ты весть: Ты есть!

* * *

Мы свечи в келье инока слепого,

Поставившего нас к иконам в угол,

Забыв, что только, что горит, то светит.

Мы лицемерно ждем огня и чуда,

Но слишком искренне дрожим под вечер,

Боясь за наше тело восковое.

Мы звуки чьей-то непонятной речи,

Летящие в пространстве бестолково.

Мы инстинктивно тянемся друг к другу,

Стремясь хоть так соединиться в слово,

Но, звуки, мы рождаем только звуки

* * *

Стало меньше одной иллюзией —

Будет больше одной поэзией —

Утомленного сердца узел

Разрезан.

И покой мой глубок, как родного озера

Голубой, не моргающий глаз.

Никогда ни в себе, ни возле

Оно не увидит нас

Вместе. Ему нравится

Голос моей одинокой музы,

Наша близость и наше равенство

В сотворении солнцеподобных иллюзий.

 1     

Стихи — Критические заметки«Реформа рифмы», эссе

Для детского сада в Москве и Московской области: мебель для детских садов.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com