ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Валентин ДОМИЛЬ


Эхнатон и Нефертити

Рассказ

В этот день я был полон священного трепета и предвкушал. Как никак, начало. Первые шаги на врачебной стезе.

Отделением, куда меня определили, заведовала Зинаида Ивановна Просянник. «Зёна».

У «Зёны» было простодушное лицо сельской дуры и руки заслуженного животновода. Черные, заскорузлые, жилистые.

«Зёна» подвела меня к облезлому шкафу. Открыла его.

— Здесь в папках твои больные, — сказала «Зёна».

Потом она подпрыгнула на одной ноге, хмыкнула и произнесла: — «Ме-е-е-е»

— У меня козы не доены, — объяснила «Зёна». — Одна нога тут. Другая там.

У двери «Зёна» остановилась.

— До тебя один недоумок работал. Повесился недавно. Барахла после него пропасть. Вся нижняя полка завалена. Ты поройся. Отбери стоящее. А остальное на помойку.

Истории болезни были толстые, многолетние, давние.

Заведующий кафедрой психиатрии нашего института Родион Тихонович Макариус говорил, что история болезни — это трехглазое Божество. Одним глазом оно обращено к состоянию больного; другим — к будущим исследователям. Будущие исследователи, пользуясь записями, могли бы что-то обобщить и выяснить. Может быть, даже, пойти другим путем.

Третий глаз Божества смотрит на прокурора, если у того возникнет вопрос.

В историях, переданных «Зёной», ничего такого не было. Кроме общего направления и констатации фактов.

Бредит, мол. Галлюцинирует. Может возбудиться, если дурь, какая, или другое что-то в голову ударит.

Ну и, как водится, аминазин по 100 миллиграмм три раза в сутки. На все случаи жизни.

Не клиническая картина с живописными подробностями и красочными оттенками, а откровенный формализм в искусстве медицины.

Будущие исследователи обалдели бы. И прокурор тоже, доведись ему шить дело, в связи с преступным нерадением и нарушением каких-нибудь дурдомовских норм и правил.

Руководство больницы время от времени возбухало и оставляло негодующие рескрипты.

«Записи формальны, однообразны, не отражают ни состояния, ни динамики, а также реакции на проводимое лечение. Само лечение также однообразно и, во многом не соответствует и даже противоречит».

Под рескриптами стояла подпись. Заместитель главного врача по медицинской части Лев Иевлев.

Я подошел к окну. Из окна был виден прогулочный двор.

По залитому ярким июньским солнцем двору бродили больные женщины. Коротко постриженные, приземистые, заторможенные, одетые в белые рубахи.

Священный трепет исчез. Карамельный привкус предвкушения сменился горечью.

Проза жизни наехала на иллюзии и раздавила их.

«Нажраться бы, — подумал я. — А затем забыться и уснуть».

Нажраться можно было только вечером. Вместе с соседом. У соседа на книжной полке за многотомным собранием сочинений Шекспира стояла батарея бутылок.

Я походил возле шкафа. Повздыхал. Покуксился. Потом сел на пол и вытащил наружу содержимое последней полки. Жалкое наследие почившего в Бозе коллеги и предшественника.

«Петля — дело последнее, — подумал я. — Но обстановка не радует. Не будит оптимизм. И не располагает к творческим потугам и созидательному труду».

Барахло было самое разное. Рваные кроссовки. Спортивные брюки, тоже рваные. Два-три медицинских журнала. Пачка старых газет. Конспекты лекций по ГО. Еще какая-то дребедень. И общая тетрадь в коленкоровом переплете. Несколько нумерованных страниц.

Страница первая.

— Во всем мире, — сказал заместитель главного врача по медицинской части Лев Иевлев, — психи толкают вперед искусство и художественную литературу. Гоголь — псих патентованный. Достоевский, само собой. У Пикассо, несмотря на то, что он был членом французской коммунистической партии, в голове трех главных шариков не хватало. А наши чем хуже?

Я пожал плечами. Хуже, лучше. Я то здесь при чем?

— Ты человек творческий, — объяснил Лев Иевлев, — стихи в газетах печатаешь. Про баб, про весну.

Наше литературное объединение сунуло в «Вечерку» подборку стихов. Среди них был и мой опус. Плод любовного томления.

Но это так. Это в свободное от работы время. Реакция на душевную маяту, вызванную личной драмой. Разводом. Разъездом. Алиментами, наконец.

— Кроме тебя некому, — сказал Иевлев, — сам знаешь, что у нас за врачи. Карьеристы. Мздоимцы. Бабники. Алкоголики. И ни одной творческой личности. Не считая тебя. Да еще, вот, анонимщик завелся. Правдолюбец гребаный.

— Странно, — сказал я.

— А ты не странись — повысил голос Иевлев — и достал из кармана большой клетчатый платок. Меня пятый день ринит долбает, — пожаловался он. — Вся морда в соплях. А ты антимонии разводишь. Стыдись.

Лев Иевлев махнул рукой. Мол, иди, пока цел, подобру, поздорову.

Он обхватил нос платком и мощно, с оттяжкой высморкался.

Я попятился к выходу и закрыл дверь.

Страница вторая.

Зёна ушла в отпуск. Меня назначили исполнять ее обязанности. Я сидел в кабинете и выводил на документах свое новое титло — И.О. заведующего отделением И. П. Белякович.

— Игорь Петрович, — сказала старшая медицинская сестра, — из медицинской части пришла бумага. Ищут творчески одаренных психов. На нашу долю одна психоединица.

— Ваши предложения, — потребовал я. И ущипнул старшую медицинскую сестру за задницу.

Старшая сестра хмыкнула, признавая тем самым мои новые должностные функции и полномочия.

— Мы с персоналом, — продолжала старшая, — и так и этак думали. Кроме как Нефертити, некому.

— Кому, кому? — спросил я.

— Есть у нас одна дамочка, — объяснила старшая, — Елена Григорьевна Иванюк, актриса погорелого театра. Я, говорит, Нефертити. Меня, говорит, мой муж древнеегипетский фараон сюда запроторил, а сам по шлюхам ходит, паскуда. И стихи читает. Жалостливые такие. Я, мол, одна тебя любила. Я, мол, твой друг, царица и сестра. Извращенка, наверное.

— Ну, ведите, — сказал я, — вашу Нефертити, — покажите мне эту творческую психоединицу.

Скажем прямо, на Нефертити Елена Григорьевна Иванюк не тянула. Ни нежного овала лица, ни миндалевидных глаз, ни прямого носа, ни прекрасно очерченного чувственного рта.

Хотя что-то было. Какой-то остаточный, едва уловимый намек на былые утраченные качества.

Нефертити постояла немного и изрекла:

— Ты одна меня любила, как Осириса Изида, друг, царица и сестра...

Потом она посмотрела на меня и прошептала:

— Эхнатон, любимый!

Старшая сестра прыснула.

Страница третья.

Жена, кроме личных вещей и учебников по психиатрии, оставила мне книгу «Египетские древности». То ли забыла в спешке. То ли книга была ее без надобности. Никакой конкретной пользы. Так, пыль веков.

Тридцать пять столетий назад жил в Египте фараон Аменхотеп четвертый. Ему было мало положенных по штату фараонских почестей. И он затеял, как Горбачев, общеегипетскую перестройку.

Аменхотеп заменил одних богов другими. И тем самым поколебал основы.

Нового главного бога звали Атон. Он олицетворял собой животворящий солнечный диск. Ну, а Аменхотеп стал Эхнатоном — «действенным духом» этого Атона. Представлял божество и правил от его имени.

Роль Раисы Максимовны отвели некой Нефертити. Нефертити была хороша собой. Изысканно одевалась. И участвовала в управлении государством.

Новая знать, обязанная Аменхотепу-Эхнатону лично, относилась к Нефертити, как к живой богине. И вела себя соответственно. Древнеегипетские подхалимы и блюдолизы, завидев Нефертити, падали на колени и, воздев руки к небу, шептали: «прекрасны совершенства солнечного диска».

Народ тихо роптал. Собирался на древнеегипетских кухнях. И рассказывал о венценосной чете неприличные анекдоты.

Народ не любит новаций. Ему от них, кроме неприятностей на одно место ждать нечего. И не только в древнем Египте.

Эхнатону нужен был сын. Наследник и продолжатель. А Нефертити, как назло, рожала одних дочерей. Целых шесть штук.

И тогда Эхнатон, вместо того, чтобы обратиться в генетическую консультацию, где бы ему объяснили первопричину этого явления, рассказали о парных и непарных половых хромосомах, о ХХ и ХУ; приблизил к себе некую Кийю.

От этого в государстве пошла смута, а также раздоры и кровосмесительные браки.

Потом Эхнатон умер. И все вернулось на круги своя.

Эта история стала широко известной благодаря скульптору Тутмесу. Он сделал из Нефертити гениальное произведение искусства. Несчастную царицу признали идеалом женской красоты. И мало кому интересная, кроме египтологов, история пошла гулять по свету.

Страница четвертая.

Дурдомовских литераторов собрали в музее больницы. Чтобы запечатлеть, как исторический факт и внести в анналы.

На первое заседание больничного литературного сообщества пришло десять человек. Девять мужчин и одна женщина. Елена Григорьевна Иванюк. Нефертити.

Лысый толстяк в порванной пижаме пересчитал присутствующих и крикнул:

— Декамо-р-р-он-н-н-н!

Вольно или невольно толстяк ошибся.

Декамерон — это одно.

Десять дней герои Боккаччо пировали во время чумы и развлекали себя скабрезными историями.

Декаморон — совершенно другое.

Морон по древнегречески — глупый, недалекий. Попросту, дурак.

Я пошел ко Льву Иевлеву и сказал:

— Давайте назовем литературное объединение нашего дурдома «Студией десяти дураков».

— Лучше одиннадцати, — уронил Лев Иевлев. — Вместе с тобой.

— Название, — продолжал Лев Иевлев, — должно отражать дух отечественной психиатрии. Переформировать, так сказать, и оптимистически опосредовать. Назови студию «Возрождением» и не действуй на мои задолбанные ринитом нервы.

— Если верить Ломброзо, —запротестовал я, — литераторы — это дети вырождения, а не возрождения. Гениальность, так сказать, и помешательство.

— Будешь умничать, — насупился Лев Иевлев, — заберу тебя из студии и посажу на мужское бесплодие, сперматозоиды считать.

И показал на дверь.

— Иди, работай, Пушкин.

Страница пятая.

— Я! Я, — сказал лысый толстяк в порванной пижаме, — я прочитаю стихотворение.

— Представьтесь, — попросил я.

— Галичий Василий Петрович, — сказал толстяк. — Мое стихотворение связано с возмутительным событием. Врач-садист Юрий Михайлович Лихобаба назначил мне серу. Поправ тем самым мои права — права советского сумасшедшего, а также человека и гражданина.

Толстяк откашлялся и прочел:

Нарушителю приличий

Дать четыре куба серы.

Пусть наказанный Галичий,

Для других будет примером...

— В Гаагский трибунал! — завопил мордатый верзила и стукнул кулаком по столу. — Требую, еще раз открыть двери советских психушек! Не всех выпустили! Свободу Михаилу Перебийнису!

— Кто это? — спросил я.

— Так ты Перебийниса не знаешь! — рявкнул верзила и порвал на себе рубаху.

Пришли санитары. Перебийниса скрутили и вывели.

— Широкие народные массы чувствуют настоящую поэзию, — сказал толстяк. — А ведь еще не завершил. Не дошел до кульминации.

Санитары прибежали,

Угрожающе крича.

Готовь попу, трали-вали,

По велению врача.

По велению врача —

Юрия Михайлыча.

— А ты, как видно, штучка,— возмутился сутулый доходяга в спортивном костюме, — то, что инопланетяне на подходе, то, что сгорим в огне космической катастрофы, тебе без разницы. А из-за каких-то четырех кубиков в задницу, кричишь, людей от главного отвлекаешь, клоноидол!

— В нашей стране,— поддакнул коротышка в шортах,— просто так серу не назначают.

— Граждане литераторы — попросил я, — давайте ближе к анапесту и амфибрахию. Оставим политику депутатам. Вернемся к стихам

Елена Григорьевна Иванюк — Нефертити — встала со стула и ни на кого не глядя, прочитала:

— Только ты меня любила, как Осириса Изида, друг, царица и сестра.

Нефертити пошла к выходу. Возле меня она остановилась и прошептала:

— Эхнатон, любимый.

Нефертити повернулась, и я ощутил, почувствовал, увидел, сокрытую до этого, томительную прелесть ее лица.

Меня обожгло изнутри. Тело покрылось испариной. Закружилась голова. Крыша музея раскрылась, и я увидел синее небо и яркое солнце. Послышались ликующие клики и возгласы: «Да, здравствует его фараонское величество богоподобный властитель Египта Эхнатон и великая царская супруга, львиноголовая дочь солнца Нефертити.

Потом свет померк, и я умер. Точнее, потерял сознание.

— Пить меньше надо, — сказал заместитель главного врача по медицинской части Лев Иевлев. — Наше поколение на второй день после бодуна в обморок не падало.

«Пусть уж лучше пьяницей считает, — подумал я. И начал втискивать свои переживания в рамки психиатрической нозологии. — Если это реакция впечатлительной личности. Случайный эпизод. Единичное аномальное явление. Это одно.

Если это шизофрения... Первый звонок. Намек на будущие психические расстройства и трансформацию личности. Тогда совершенно другое».

— Чем больше точек зрения, тем длиннее многоточие. — сказал однажды заместитель главного врача по медицинской части Лев Иевлев, обращаясь к членам экспертной комиссии. — Из-за ваших аргументов я не вижу диагноза. А больной без диагноза, все равно, что врач без зарплаты. Так, одна видимость.

Страница шестая.

Старшая медицинская сестра села ко мне колени. Ее бюст выпирал и потворствовал. Мои руки погрузились и замерли.

«Первая стадия служебного романа, — подумал я. — Его прелюдия».

И начал исследовать податливую мякоть тела сотрудницы, одновременно тиская и поглаживая.

Раздался голос, тихий, как дуновение:

— Эхнатон, любимый!

— Что вы себе позволяете, — сказал я, отпрянув.

Старшая медицинская сестра вскочила с моих колен и направилась к двери. Ее ягодицы выпирали из-под халата и возмущенно вздрагивали.

— Эхнатон, любимый, — донеслось сверху, — иди ко мне!

Я взял тетрадь, чтобы отразить это. Если не объяснить, то, хотя бы, выразить в слове.

По мере отображения, что-то непонятное до конца, таинственное и ужасное, вело мою руку. И укрепляло в желании, никогда до этого не испытанном, всепоглощающем и неотвратимом.

— Я иду к тебе, Нефертити...

Других записей в тетради не было.

Я сложил содержимое полки в корзину, чтобы уборщица смогла его выбросить, а тетрадь забрал с собой.

Сосед достал из-за спины классика бутылку. Разлил по стаканам. Мы выпили.

— Слушай, — спросил я, — что это за история. Врач, вроде покончил с собой.

Из-за чего?

— А, — сказал сосед — один придурок — изнасиловал больную, а потом взял и повесился.

— Иди ты, — уронил я. — Чего вдруг?

— Придурок, — объяснил сосед. — Я его сразу вычислил. У нас субботник был. Ну а потом, как водится, отметили. Мужикам по полному стакану. Дамам по половине. Знаешь, что этот придурок сказал?

Я пожал плечами: — Откуда, мол.

— Это не компот, чтобы пить стаканами.

Сосед сплюнул.

— Форменный придурок. Скрытый шизофреник. С психиатрами такое бывает. Они поэтому и лезут в психушку, как мухи на варенье.

На следующий день я пригласил к себе Елену Григорьевну Иванюк.

Санитарка ввела ко мне в кабинет женщину. Невзрачную, низкорослую, сутулую.

«И это Нефертити, — подумал я, — повод для безумия и самооубийства».

Иванюк повернулась, повела шеей. И произошло чудо. На какое-то мгновение ее облик преобразился. Ощущение усталости и скорби исчезло. И я увидел полную прелести улыбку, таящуюся в уголках ее чувственных губ...

На следующий день я уволился из больницы.

Еще через неделю начал торговать на рынке тряпками в очередь с одним бывшим искусствоведом.

— Да, — сказал сосед, когда я поведал ему эту историю. — И в небе и в земле сокрыто больше, друг Горацио, чем это снится нашим мудрецам.

— Шекспир? — спросил я.

— Точно, — подтвердил сосед и полез за бутылкой.

Афоризмы

Рассказы:

«Эхнатон и Нефертити» — «Фунтик с мягким знаком посередине» — 
«Основной инстинкт»
«Есенин, Маяковский и критик»

Почему сервис трезвый водитель.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com