ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Дана КУРСКАЯ


Об авторе. Новые стихи

 1    2    3    4    5    6    7    8    9    10

 

 

Разговор

 

А вот судьба моя, знаешь ли, — это выбор,

Которого я, по мнению мамы, вполне достойна.

…Так вот, о судьбе — я мечтаю уехать в Выборг,

Говорят, там даже таких берут на постой, на

Ни к чему не обязывающий ночлег на кем-то примятом ложе.

Говорят, там ценят любых одиноких скитальцев.

Ты говоришь: «Да как же это… Да что же…»

Ты говоришь: «Ах Боже мой… Господи Боже…»

И выворачиваешь мне кольца с холодных пальцев.

 

 

* * *

...И я меняю рифмы, прически, судьбу и кровати,

Меняю событья, перчатки и списки Отчизн.

Когда ты, словно сумасшедшая смерть, с криком «А ну-ка хватит!»

Каждый раз нагло вламываешься в мою жизнь.

 

 

 

Трагедия А.Блока

 

А. Блок, конечно же, был прав:

Он с Незнакомкой был — и что же?

Вуаль с ее лица сорвав,

Он лицезрел бухую рожу.

 

А Блок надеялся — он ждал,

Что под вуалью будет дама,

Которой с трепетом писал,

Что входит в темные он храмы.

 

Поэт твердил: «Не может быть!

О, Незнакомка, Вы — другая!

Я так Вас ждал! Я бросил пить!

Но я спасу Вас, дорогая!

 

Я изменю Вас!»... О, злой рок!

Она не жаждала меняться!

И вот тогда наш бедный Блок

От злости написал «Двенадцать».

 

Он так в себя и не пришел,

И, перестав писать, зарвался.

И Революцию приплел —

В ней, дескать, разочаровался.

 

А. Блок вообще тогда загнул.

А девушка всё пела в хоре...

Но на нее он не взглянул.

Был занят — упивался. Горем.

 

...А. Блок был прав, когда запИл —

Он Незнакомке был не нужен.

...Вот так и ты — обожествил

Меня. А я гораздо хуже.

 

...Блок снова в баре — у окна.

К чему писать? Осталась водка...

...В моей квартире — тишина.

Но слышно, как гудит проводка...

 

 

 

Д.М.

 

Ты говоришь: «Такие, как мы с тобой, давно потеряли способность чувствовать. Нам на всех положить».

В ответ понимающе ухмыляюсь, — мол, всё верно говоришь.

А я на самом деле — чувствую.

 

Ты говоришь: «Ну, не смеши меня — тебе-то уж точно никогда не бывает стыдно!»

В ответ заливаюсь неприлично громким вульгарным смехом, — мол, еще бы!

А мне на самом деле — часто бывает стыдно.

 

Ты говоришь: «Нам не бывает больно, даже когда мы режем запястья до кровавого фарша!»

В ответ режу свои руки острым осколком, покрывая свежими ранами старые.

И мне на самом деле — очень больно.

 

Ты говоришь: «Мы рождены для смерти. Три неудачных попытки самоубийства. Значит, пока не судьба. Но уже совсем скоро...»

В ответ рассказываю о том, что мне сегодня снова снилась петля.

А на самом деле — живу.

 

 

 

Московские осколки

 

Когда мы с тобой были маленькими, то часто оказывались в-месте. Это место начиналось сразу за углом девятиэтажки, чудом уместившейся в узком переулке рядом с метро. Если дело было осенью, и люди, выходя из метро, прятались от дождя под зонтами, то мы прятались в этом месте от людей, которые смели прятаться от дождя. А если на Город опускался снег, то не было лучшего предлога, чтобы согреться — кроме двух банок коктейля и этого места.

 

Летом, впрочем, там было не так уж и интересно и не так уж и часто — мы заняты были поступлениями в институты и поиском смысла жизни. А весной нам там ни разу не удалось побывать — просто я случайно жила в другом Городе. Зато осенью даже в твоем Городе могла с гордостью сказать, что я — местная, если кто-то спрашивал меня, почему я сижу на скамейке сразу за углом девятиэтажки, чудом уместившейся в узком переулке рядом с метро.

 

Сейчас я выросла и здорово располнела. А ты вырос и стал думать о работе. Мы стали писать друг другу смс на русском языке, и постепенно из наших сумок исчезли книги, уступив место газетам. С коктейлей мы перешли на пиво, потому что организм стал уже не тот, и еще мы стали вздрагивать при виде ножей и лезвий, обзаведясь по дешевке инстинктом самосохранения. Мы даже слово «люблю» начали произносить, не опасаясь за свое здоровье. И у нас с тобой завелись какие-то люди, которые оказались значительно скучнее и длиннее, чем те тараканы, что раньше заводились у нас в голове.

 

Но это всё не страшно, поверь мне. Это просто неуместная закономерность природы. В любой момент я могу обнять тебя и понять, что ты пахнешь всё так же.

 

Но тогда почему же по ночам я просыпаюсь от ужаса, во сне став собою и осознав, что мы научились прятаться под зонтами и спрашивать о месте прописки у любого, кто посмеет сидеть на скамейке сразу за углом девятиэтажки, чудом уместившейся в узком переулке рядом с метро?!

 

 

 

Посвящение Москве

 

Вчера она меня всё-таки трахнула.

Честно говоря, у нас давно уже ничего такого не было — только ссоры, подозрения и обвинения, причем преимущественно с моей стороны — «я бы без тебя, суки, ого-го чего бы добилась». Ну или там «отвали, я и без тебя проживу».

Ни о каком сексе речи даже быть не могло — ее от меня физически подташнивало, по-моему. Ну не то чтобы я ее не хотела... Хотела, конечно — чего уж теперь врать-то... Но не буду я же с объятиями лезть, если она сама от меня бежит, дороги не разбирая. Оставалось только кулаки в бессильной злобе сжимать — ах ты, сука, ну и иди, иди, блядуй там во всех подворотнях, удачи тебе, бля.

 

Мне все, конечно, говорили — ой, как у вас всё хорошо складывается, как вы вместе хорошо смотритесь, и что — даже муж не против? ах против, ну ничего-ничего, многие же так живут, авось и привыкнет.

И никто не знал, что я уже два года как сплю с ней раздельно. Иногда только получается заснуть рядышком — и то если у кого-то ночую, после пьянки обычно. Мы же по сути далеко друг от друга живем — час езды в общей сложности. Правда, видимся каждый день, кроме выходных. А за рабочую неделю я так выматываюсь, что на выходных даже не вспоминаю о ней — какой уж там секс, е-мое...

 

Я, признаться, думала, что она скоро кинет меня. Или нет, не кинет даже, а просто ей станет по фигу, что я ногтями вгрызаюсь в свои ладони, когда мы рядом с ней. Что я, разлучившись с ней больше, чем на неделю, уже начинаю коситься на потолок в поисках петли. Что я ради нее слишком много растоптала, слишком многое надломила — всё во имя нее, во имя нее — сволочи высокоэрудированной. А самым бесчеловечным, пожалуй, является то, что с ней не прокатывают истерики. Она никогда не поведется на слезы, сопли и прочие мои фирменные фишки. Она просто не верит ни во что из всего вышеперечисленного...

 

...Но вчера она всё-таки сама взяла меня. На Речном вокзале. В парке, увязшем в вечерних сумерках. Прямо на ходу, не воспользовавшись даже скамейкой. Всё произошло очень быстро. Не грубо, нет. Но не осталось даже сил закурить после этого.

Просто она меня как будто наизнанку вывернула. Я даже заорала. Один раз.

 

...После этого мы с ней сидели на бордюре возле ворот парка, и я ей включала все самые лучшие песни на своем плеере. Те песни, под звуки которых я представляю, что мы с ней — вместе. И, кажется, ей понравилось. По крайней мере, она стала теплее, а я сказала — смотри, какие у тебя красивые огни домов, ты хоть раз сама замечала, какие у тебя потрясающие огни домов, ты вообще понимаешь, что я не смогу без твоих огней, что ты самый лучший город, что я ради тебя переломаюсь вся, что я себя готова принести на твой тротуар как на алтарь, что мне без тебя плохо, ты вообще прости меня мне кажется что мы всё таки смогли бы если только муж конечно против но я не могу без тебя город мой милый мой чужой город я такая сильная с тобой и могла бы без тебя но огни твои огни твои огни москва твои огни.....

 

 

* * *

 

— На фиг ты корячишься, — говорит Москва. На фиг, — говорит Москва, — ты прогибаешься? Зачем взваливаешь себе на хребет вечность и пару роликовых коньков впридачу? Объясни, — говорит Москва. Растолкуй мне, дуре белокаменной. Ну просто по-человечески скажи — ради какого такого хрена ты рвешься, так тебя-перетак да две пересадки на кольцевой тебе в зад!

 

Я говорю — да елы-палы, как не рваться-то тут, как не взваливать, как виселицу самой себе не стругать, если я так привыкла? Как мне к амбразуре не становиться, если больше-то некому? Как мне с ума-то не сходить ежечасно, ежели всё — ну буквально всё — на мне висьмя висит как штаны на заднице похудевшей?

 

Москва говорит — ну что ты, право слово, занудничаешь тут, как кришнаиты на Арбате?! Что ты за комедию в «Ленкоме» тут мне устраиваешь?! Что ты мне тут церетелевские громады страданий своих возводишь?

— Я, — говорит Москва, — побольше тебя пожила и побольше тебя повидала. И несчастий, — говорит Москва, — на мне куда как больше висло. И ведь не орала я, я не вскакивала по ночам, не металась в поисках житейских. А ты на фиг всё тащишь на себе? Почему в одиночку всё прешь?

 

Я Москве говорю — да ладно, мол. Никогда вы, стариканы, молодежь не поймете. Никогда метаний их не постигнете. И не надо тут мне перед носом Третьяковской галереей размахивать. Я тебе не девочка с персиками.

Не оттого трудно мне, — Москве говорю, — что тащу я НА себе всё. А потому тяжело, — говорю Москве, — что В себе ношу многое.

Все камни твои, все твои мостовые, все дома твои-новостройки, все вокзалы твои, все ступени твоих театров да магазинов пру В себе я. Под тяжестью тебя одной, Москва, горбачусь.

— Мне не вынести тебя, — говорю Москве. Оттого, что тяжела ты, как весь Земной шар, как весь мир наш.

Потому что ты и есть — весь мир мой.

Оттого, что ты любовь моя. И тяжела ты, милая, равно как и все взаимные любови.

 

 

 

Осенняя ведьма

 

Если хочешь, называй это осенним колдовством. Но вот уже неделю после работы я шляюсь возле забытой Богом и людьми железнодорожной платформы. Заодно она и дворниками забыта — ибо вся погрязла в желтых и оранжевых листьях. Тут мною выпито уже больше тридцати банок, выкурено больше пачки и понято, что я — осенняя ведьма. Потому что я просто не знаю, как еще назвать женщину в черном, танцующую в сумерках на безлюдной платформе, по колено в желто-оранжевых листьях. Если хочешь, называй меня именно так.

 

Над платформой стоит мост. Он стоит, по всей видимости, давно и, верь мне, я его уважаю. Он дает мне сил — этот забытый Богом мост. Ведь, перебегая по нему от Твоего мира, в свой, осенний, я успеваю подумать, что если даже мост так долго стоит, — то мне-то уж точно грех рано падать. Если хочешь, называй это мудростью.

 

Представь себе, в этом забытом всеми месте я научилась хмелеть с первой же банки. Оказывается, это здорово — пьянеть легко, без мыслей, без тяжести, выкинув из головы все гробы. Можно смеяться, просто потому что смешно. Можно даже заплакать — просто оттого, что слезы. Можно тупо долго смотреть на огни города — просто потому что без Москвы невозможно. Если хочешь, называй это безумием.

 

Но, милый мой, что бы ты об этом ни думал и как бы ты это ни называл, всё дело в том, что даже если платформу прямо завтра, вместе с мостом и листьями, сотрут с лица Земли какие-нибудь добрые люди, экскаваторы и внезапно вспомнивший о ней Бог, то я всё равно останусь осенней ведьмой. Даже зимой.

 

Так что если хочешь — называй это осенним колдовством. Но если можешь — крепче держи меня за руку. Я опять могу случайно взлететь.

 1    2    3    4    5    6    7    8    9    10

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com