ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Дана КУРСКАЯ


Дана Курская — организатор ежегодного майского фестиваля современной поэзии Myfest.

Лонг-листер премии «Дебют» (2015 год).

Лауреат ряда российских поэтических конкурсов.

Победитель программы «Вечерние стихи» (2014 год).

Лонг-листер международной премии «Белла» (2015 год),

стипендиат Российской программы «Новые имена» с 1996 года.

Член Союза Писателей Москвы.

СТИХИ

 

 

 * * *

 

Каждый день балансируя как на льду

Привыкая быть у всех на виду

Задыхаясь словно в расстрельном ряду

Человек находит себе беду

 

Человек пускает в себя беду

Человек готовит беде еду

Человек заботится о беде

Чтоб ей было удобно в его среде

 

Человек глядит той беде в глаза

Будто хочет истину ей сказать

Человек за ушком ей чешет — глядь

А беда свернулась клубочком спать

 

Потекла у них жизнь что твоя вода

Дни спешат как быстрые поезда

А случись какая-нибудь ерунда

Человек смеется, — мол, не беда

 

По утрам он выгуливает беду

А другие к собственному стыду

Говорят — бедовый он человек

Человек с бедою глядят на снег

 

Из подборки, опубликованной в обновленном разделе «Золотого руна»:

zolotoeruno.org/molodezhnyj_klub/pojezija_molodyh/dana_kurskaja.aspx

 

 

* * *

 

Каждый раз зарекаюсь смотреть в твой хохочущий красный рот,

И твержу себе, что урод, и твержу себе, что идиот.

Но при этом на лбу у меня выступает пот,

Характерный для пассажиров «Аэрофлота».

 

Я глушу в себе эти чувства, как глушат прокисший спирт,

Я твержу себе, что фигня, что смешно, и что просто флирт.

Но при этом в моей груди расцветает мирт.

Возникает дрожь, допустимая для полета.

 

Вот, к примеру, когда я уже поднимаюсь на трап,

Как-то сразу осознаю, что аз есмь только Божий раб.

Застываю в кресле, на сердце — царап-царап.

Но пристегиваю ремень и твержу себе, что я птица.

 

И когда высоту набирает испытанный мой самолет,

Каждый раз начинаю дергаться: «Сейчас-то и произойдет!»

Но потом вспоминаю твой красный хохочущий рот,

И поэтому самолет каждый раз неизменно садится.

 

 

Весенний разговор

 

Шагает по лужам, сквозь челку глядит на весну,

После третьей банки решается на разговор с Богом.

Небеса, отходящие было к вечернему сну,

Внезапно разбужены ее яростным монологом:

 

«У меня пятый месяц всё просто трещит по швам!

Муж зовет самодуркой! Развалились последние сапоги!

Я не ем ни черта, не худею ни на килограмм!

Мама в трубку захлебывается — где, мол, твои мозги!

 

На работе все меня норовят нагнуть!

Думаешь, это всё — шуточки, ерунда??

Думаешь, это всё можно с улыбкой перешагнуть??»

И Господь отвечает:

«Да».

 

Сворачивает на Чистопрудный, жалуясь Небесам:

«Единственный друг не отвечает на эсэмэс,

Пусть тогда и свои проблемы, дурень, решает сам...» —

переводит дыхание, поддержки ждет у Небес, —

 

«подралась в электричке, в отделении был скандал.

Проиграла сама себе в «Города».

Разве Тот, на кресте, за такую кретинку страдал?

И Господь отвечает:

«Да».

 

Смотрит под ноги, по Мясницкой упрямо шагая вниз,

И твердит: «Даже жить не хочется иногда!

Думаешь, слабО мне сейчас — на карниз?»

И Господь отвечает:

«Да».

 

Запрокинула голову вверх, шарит взглядом по облакам,

Говорит: «Ничего не прошу, только дай ответ —

С теми, кому уже не слабО, — суждено еще встретиться нам?..»

И Господь отвечает:

«Да».

 

 

 

Его новый дом

 

По утрам она опаздывает на работу, по вечерам пьет виски со льдом —

Она просто пока не знает, что ее сердце — это теперь его дом.

 

...Он нежно водит по пульсирующим стенкам новой своей квартиры —

«Вот тут у меня будет кухня, в которой ты мне тогда наливала чаю, —

Он улыбается, чертит на плане квартиры штрихи и пунктиры,

У нее заполняется сердце, она это уже замечает.

 

...«Вот тут у меня будут ступеньки в том теплом подъезде,

Паркетом я сделаю нашу с тобой мостовую с Арбата...

Электрозаводский мост я поставлю вот в этом месте...»

...Чтобы отвлечься от его стройки, она считает дни до зарплаты.

 

Она застывает в полушаге от офиса, переводит дыханье с трудом —

Это ведь все-таки нелегко, когда твое сердце — дом.

 

...«Вот тут я повешу небо, на которое мы глазели в тот майский вечер,

Вот здесь заведу собаку, которую мы на Ордынке кормили булкой,

Здесь размещу скамейку под тополем с Замоскворечья,

А здесь вот — скамейку с Кривоколенного переулка...»

 

Небо грозит ей ливнем, Бог грозит ей высшим судом.

«А фиг с ним, — она теперь думает, — пусть всё своим чередом».

И тихонько смеется. И ее сердце — дом.

 

 

 

Письмо в глотке

 

«Водка должна проливаться в горло одним движением на выдохе, а глоток

должен совершаться уже на вдохе. В момент глотка рекомендуется думать о чем-либо отстраненном, не касающемся вкусовых качеств напитка, на которые в этот момент реагируют вкусовые рецепторы»

Из энциклопедии алкоголя

 

...задерживаю воздух, выпиваю, и не дышу.

И вокруг обрываются любые звуки и колыханья,

Это такое средневековое испытанье...

И при этом — такое древнеримское наслажденье,

Несущее абсолютное освобожденье,

Рисующее совершенно немыслимые очертанья.

Словом, торкает как анаша. Хотя не люблю анашу.

Словом, представляешь, — я снова тебе пишу.

Врать, что в последний раз, я думаю, неуместно.

Ты стабильно раз в месяц читаешь мое нытье,

Каждый раз с постскриптумом «честно-честно,

Больше я не стану лезть со своими житьем-бытьем»

Я пишу, чтобы просто сказать, что вчера в маршрутке

Тетка лет сорока сказала: «Он скоро тебя забудет!»

У нее была красная сумка, и жалко дрожали губы,

Эта фраза завыла в пространстве как ветер в трубах,

Хотя просто была громко сказана в трубку.

И меня это каким-то боком, представь, задело...

Я совсем чумная теперь становлюсь, временами...

У меня избирательный ум и такая же память.

Если выпью, то сразу все помню, такое дело...

Правда, если тебя вспоминаю — то только как анекдот.

У меня новый юмор и новый теперь фаворит.

Он меня на вдохновит на другие ноты, совсем другой алфавит

Беспокоит лишь то, что под вечер сердце еще болит.

Только это, наверное, тоже скоро пройдет.

 

 

 

Чарка

 

Так кружится над шпилем туча ос,

Как всё вокруг меня теперь вершится.

И черный конь

Стремится под откос,

Где пахнет упоительно душицей,

Цветущим иван-чаем и смолой,

Дурман-травой и бронзовым левкоем,

И солнце диск качает золотой

Перед глазами.

И таким покоем

Всё дышит,

Что невольно хочешь спать,

Закрыть глаза и верить, что когда-то

Всё это было. Время крутит вспять

Века и вехи, времена и даты...

Так Петр Второй хлебнул из чарки свет

И в Горенки уехал к Долгоруким

К Meine Lieblin gskönigin Елисавет.

К борзым щенкам,

а также прочим сукам.

Ему хмельно.

Он падает в овраг.

И между пальцев царственных песчинкой

Блестит Россия.

Чутко дремлет враг.

И ветер тяжко стонет над лощинкой.

Ему смешно.

Он знает, что на дне

Любой реки,

Любой петровой чарки

Таится то,

Что лишь ему и мне

В подлунном мире кажется подарком.

Ни чертов трон, ни призраков дворца,

Ни рож — что сплошь шакалы и ехидны,

Ни кости деда, и ни кровь отца

Ему отсель, из Горенок не видно.

 

И мне не видно.

Чарку до краев —

В себя,

Чтоб стать на два часа бескрайней.

А Петр накормит хлебом воробьев

И голубей,

И он покажет рай мне,

 

В который тоже

после попадет,

Когда болезнь пройдет,

и лоб остынет

Всему придет однажды свой черед,

И Петр Второй, не чокаясь, допьет.

И водка из упавшей чарки хлынет.

 

 

 

Чужая жена

 

Говорит: «Я люблю тебя, чужая жена!

Давай, — говорит, — бросим всё и рванем, ну, например, в Киров!

Смотри, — говорит, — птицы поют, то да се, весна...

Уедем! будем снимать комнату или квартиру!»

 

Я отвечаю: «Это, конечно, замечательный вариант,

Но я, представляешь, вообще-то люблю своего мужа.

И потом, не забывай, — я, типа, в Москве продвигаю свой скудный талант.

Короче, мне твой Киров никаким боком, прости, не нужен!

 

Дуй-ка ты лучше туда один. Поверь, это будет разумней всего.

Чтобы там, наверху, когда будешь на последнем суде под следствием,

Тебе бы пришлось отвечать только за себя самого,

А не за чужую жену и её последствия!»

 

 

 

На собственную смерть

 

За мной должны придти. Стою на крыше —

Моя Голгофа. Мой святой Парнас.

А вам внизу уже меня не слышно.

Пусть будет больше вас. И меньше нас.

 

Разжались пальцы. Побелели губы.

Крошилась сталь, и плавился бетон.

А где-то рядом заиграли трубы,

Под звук которых пал Иерихон.

 

 

 

Последнее

 

И вот когда ни один пасьянс не сошелся,

Когда все узелки сами собой развязались,

А волшебный орех кракатук так и не раскололся,

А друзья разошлись по домам, а враги разбежались,

 

И когда я почти что устала (синоним — «смирилась»)

Вызывать то небо, то землю на поединок,

то пошла по проспекту, а после остановилась

Возле церкви, чтобы зашнуровать ботинок.

 

 

 

Воспоминания о Мариенгофе

 

Ты приходил в прокуренный кабак

И начинал курить, чтобы добавить

Побольше смрада в этот рай бродяг

И чтобы память о себе оставить.

 

И, поднимая ворот у пальто,

Дрожа от холода ль, от страха ли, от страсти,

Ты брал портвейн и пил его за то,

Что отдалился от советской власти.

 

Ты был циничен как вчерашний бог

Но, допивая пятую бутылку,

Шептал: «Я мог бы, мог бы, мог!

Но я не стал!» И боль рвалась в затылке.

 

А век серебряный уже тебя забыл,

Ведь все места забиты в этом веке.

И кто-то белокурый рядом пил

И говорил о черном человеке.

 1    2    3    4    5    6    7    8    9

Альманах 1-08. «Смотрите кто пришел-3». Е-книга в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,7 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com