ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Михаил БЛЕХМАН


    

http://www.port-folio.org/

Блехман Михаил Самойлович

Родился в 1951 г. в Харькове. Лингвист, переводчик. Закончил Харьковский государственный университет по специальности «Компьютерная лингвистика». Защитил кандидатскую диссертацию в Ленинградском государственном университете. Литературой занимаюсь с 15 лет: начал, как все, со стихов о неразделённой любви, а также — наверно, не как все — с критических статей и пародий на Пушкина и Маяковского. С тех пор постоянно пишу: рассказы, пьесы, эссе. Работаю всю жизнь лингвистом. 13 лет проработал в институте ВНИИТэлектромаш в Харькове, потом, в разгар Перестройки, занялся частным бизнесом — сначала с партнёрами, а в 1993 г. основал собственную фирму — «Лингвистика 93». Преподавал в харьковских университетах. В 1998 г. вместе с семьёй переехал в Канаду, в Монреаль, и создал корпорацию Lingvistica '98 Inc. Моя фирма разрабатывает компьютерные лингвистические системы — программы перевода, словари, системы обучения языкам. Наши заказчики — во всём мире: в Северной Америке, Европе, Азии, Австралии и даже в Африке. Научных публикаций у меня больше 100, на 3-х языках — русском, украинском, английском. Не знаю, какой я «писатель» и писатель ли вообще — судить об этом, разумеется, не мне, но вот переводчик — кажется, да: я перевёл «Алису в Стране Чудес» на русский язык, и детям — чем я безумно горжусь — нравится!

Редактирую Интернет-альманах «Порт-Фолио». Печатаюсь в «толстых» и «тонких» журналах в России и за её пределами: «Зарубежные записки», «День и ночь», «Невский альманах», «Интерпоэзия», «Полдень. 21 век», «Крещатик», «Эдита» и др.

Женат, у меня две взрослые дочки.

М.Блехман, апр. 2009

ПОТОМ

Рассказ

 

Останусь?

Да нет, уже нужно идти...

Идти и думать: кто же этот глупец, бессмертный, как сама глупость?..

Ноет простуженная поясница. Ноги почти не несут — гудят в проклятых туфлях...

 

Всё-таки останусь, посижу на нашей с ним скамейке. С некоторых пор нас здесь осталось вдвое меньше, чем в те давние времена. Как не улыбнуться собственным арифметическим способностям, ну не молодчина ли я? Разделились два надвое, в остатке получается один и одна... Есть он, есть я, — но всё равно это — ровно вдвое меньше, чем было тогда, вначале.

Почерневшие, отвислые щёки полуночного неба усеяны блёклыми, кое-где розово-прыщеватыми крапинками. И в этом небе отражается наше высыхающее озеро — бездонный водоём раздражённо швыряемых друг в друга пресных слов.

 

Останусь. Бесполезно и бессмысленно уходить отсюда, с этой скамьи, пусть и давно задеревеневшей, от этого озера, пусть и давно охладевшего, — от этого озера, в котором нет числа остывшим кусочкам золы, невесть когда бывшим угольками...

 

Сама знаю — не останусь, всё равно ведь встану и пойду — к нашим четырём стенам, побитым горохом упрёков, обид и обвинений. К разбитым горшкам незаживающих обвинений, к ядовитым черепкам колющей иронии. Добра наживать оказалось даже проще, чем предполагалось, — вот только хорошо, что у нас нет кур: было бы грустно видеть, как они отказываются клевать эти легко нажитые золотые полушки, разбросанные повсюду — по двору, у озера, в замке.

Пойду, чтобы снова перебирать больными ногами в холодных туфлях всё по той же шершавой лестнице, словно белая детская халва зачерствевшей с тех пор, как исчерпалось подобие моего детства. Чёрствая халва — неужели по ней удавалось бегать?

Когда-то он, ожидая моей восхищённой благодарности, взлетел выше птичьего полёта, но оттуда меня невозможно не то что разглядеть, а хотя бы заметить, — так чему же восхищаться и за что благодарить?

Полетать, что ли, и мне — мне ведь по чину, — чтобы с высоты полёта тех же птиц не замечать опостылевших мелочей? Увы, небо занято, двоим в нём можно лишь разминуться. Да и мелочей — всего нашего добра — нажито столько, что ничего другого, кажется, уже и не осталось. А добро всё наживается и наживается, не переставая...

 

— ...где же ты, наконец?

Кто из нас это спросил? Нет, не спросил, а сперва, давным-давно, раздражённо бросил, потом равнодушно заметил, потом устало зевнул...

Если неясно, кто, значит — оба?

— ...сколько можно собираться?

Кто это говорит — он или я? Даже разминуться уже не удаётся.

— ...ну, где же ты?

Ключевой вопрос. Точно ключ, не подошедший к замку между нами, между ним и мной. Будто замок, не подошедший разделённым надвое двоим.

Я задаю себе этот вопрос по тысяче раз на день. Я кручу и верчу его, но он послушно и безвольно прокручивается в запершем каждого из нас заржавевшем замке, бессильный отпереть огромный тесный замок.

Я смотрю в зеркало — не столько чтобы посмотреться, сколько чтобы увидеть себя, ведь где же ещё я могу себя увидеть? Если я где-то и осталась, то лишь в зеркале, а везде, кроме зеркала, разве это — я?

 

— ...ты идёшь? Все собрались и ждут.

Уверены ли они, что ждут — меня? Знают ли они моё имя? Помнят ли, как меня звали?

— Ваше величество, позвольте объявить о вашем выходе?..

Позволю, конечно, как не позволить. А вы, взамен, позволили бы мне понять — куда и зачем я исчезла? А когда — я и сама помню...

Ведь и в зеркале — не я. Смотрю, ищу — не нахожу.

Вглядываюсь, выглядываю — но не вижу. Даже в зеркале.

Под окном — развалившаяся телега, кажется, бывшая когда-то парадным экипажем. Усатый кучер спит рядом с вечной миской недоеденной тыквенной каши. Шестеро остромордых, узкохвостых лошадей разбрелись кто куда. Слуги в ливреях цвета отхлеставшего кусты дождя, затёртых, как мои непонятно к кому обращённые просьбы, храпят в лакейской. Спят все, кто решил не приходить ко мне из моего детства. Спят, как будто и не бодрствовали никогда. Как будто их всего-навсего придумал тот самый глупец — вечный, как сама глупость.

Всё и все — на своём месте, это могло бы успокоить.

Только и нужно для счастья — понять, где же в моей жизни — я? И осталась ли я — после того, как моё детство прекратилось и все, кто в нём у меня был, разбрелись кто куда и уснули.

Поясница жалобно ноет после задубевшей скамейки, от бесконечных дворцовых сквозняков...

Хорошо, войду, ведь все собрались, — все, кроме разбредшихся и уснувших.

 

Я открываю навечно запертую дверь и вхожу в зал. На троне — его бывшее величество, а к нему подходит — чтобы занять место рядом — бывшее моё. Он смотрит на меня и, наверно, да нет, наверняка, думает то же самое: откуда взяться величеству, если величие ушло? Незаметно для других, оно исчезло для нас, друг для друга, а не это ли главное?

Нет, не это. Главное — туфли, самая невыносимая из всех мелочей. Из-за туфель я ненавижу свои ноги даже сильнее, чем постоянно ноющую поясницу. Эти туфли следует обувать сразу после сна и не снимать до следующего, чтобы исходящему от меня очарованию и всеобщему умилённому восхищению не было предела. Мне положено порхать и излучать наивность, серебристо звенеть в ответ на приветствия и заливаться пунцовой краской воплощённой наивности. Собравшиеся призваны прислуживать мне, а я — служить всем им. Её величество служит своим подданным. Служит недостижимым и потому влекущим примером, воплощением недосягаемой, но всё же однажды достигнутой, а потому соблазнительной мечты.

Для этого я обязана представать перед подданными в уже давно тесном, хотя ещё не совсем вылинявшем платье и в мерзких, неуправляемых туфлях. Во время каждого триумфального — они у меня все триумфальные, так положено, — выхода мне полагается по-детски шаловливо щёлкнуть пальчиками, словно очередной каминный уголёк едва слышно треснул, незаметно для подданных превращаясь в золу, после чего устыдиться собственной шаловливости, залиться румянцем и потупить взор.

Щёлкну, зальюсь, потуплю. Я смирилась со всем и со всеми. Приподниму платье до щиколотки, чтобы взойти на трон и чтобы подданные умилились и умиротворённо переглянулись: «Да, это она — та же, необходимая и вечная. Это её ножки — в тех же, неизменных, незаменимых туфельках».

Ритуал заведен, подобно дворцовым часам, бьющим вечно, и вечно — невпопад. А с некоторых пор — наотмашь.

Значит, пусть мои ноги остаются для подданных ножками, и пусть подданные не слышат, как невыносимо эти ноги гудят.

 

Подданные уверены, что это — я.

Что это я — восхожу на трон, подставляю руку для королевского поцелуя, заливаюсь серебристым колокольчиком и румянцем.

Они не заметили тыквы, валяющейся под окнами дворца? Ну, что ж, пусть будет так, пусть они, на своё счастье, не замечают того, что потеряло важность, — так как же, я не замечаю себя в зеркале.

Пусть ноги остаются ножками, а ненавистные туфли — туфельками.

 

И пусть мне никогда не узнать, какой глупец, бессмертный, как сама глупость, выдумал эти туфли и подговорил старую недобрую фею надеть их на мои гудящие ноги.

Эти по-жабьи холодные и скользкие туфли.

Эти сказочные туфельки из хрусталя.

 

Монреаль

Октябрь, 2007 г.

 

Светлана Лось.
«Хрустальная туфелька». По рассказу Михаила Блехмана «Потом».

Рассказы
«Потом» — «Ночь в высшем обществе»«Творцы»«Проклятье простых вопросов»

«Моцарт и Сальери», мини-драма

«Фрагментарный роман»

Альманах 1-09. «Смотрите кто пришел». Е-книга в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1,8 Мб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Домашний спортивный комплекс цена игровой уличный для дома домашний спортивный.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com