ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Юрий БЕЛИКОВ


Об авторе

 

ИНОМИРЕЦ

Легенды о Влодове

 

Пермский поэт и журналист Юрий Беликов очень много писал о Влодове.

Но самым первым материалом был этот.

Он был опубликован в 1993 году в журнале «Юность» в 7-м номере.

Я нашла его в архивах и предлагаю вашему вниманию.

Людмила Осокина. Форум Интерлита, 13.03.11

 

Иномирцу тесно во Христе:

Еле уместился на кресте.

      Юрий Влодов

 

Статья 1-я.

ПОПЫТКА УГОНА ВЛАСТИ

НА ФОНЕ БРОДЯЖНИЧЕСТВА

 

Нас познакомила блудница. Вскоре, как и положено тенелюбивой Магдалине, она растворилась за песочными часами наших силуэтов, стала корицей евангельских рассказов. А мы пошли стопа к стопе, нимб к нимбу — не Учитель и ученик, но Учитель и Учитель, ученик и ученик, оба Юрии, оба Александровичи, разработали план захвата «Юности»: главным редактором — Юрий Александрович, замом — тоже Юрий Александрович, чтобы все вокруг вторили: «Юрии Александровичи не велели!» — «Обращайтесь к Юриям Александровичам!»

Мы — гении. У каждого из нас есть спиноскоп: согбенность, сгорбленность. И когда встречный люд тянет к нам длани, мы отвечаем рукопожатием, наши лица могут быть объяты зеркальной вибрацией разговора, но спины отсутствуют: от лопаток — всеми чётками шейных позвонков — они обращены к небу. Горбами своими мы неотступно следим за звёздами. У прозаика компрометирующая часть спины — ниже поясницы. У поэта — от лопаток и выше. Говорят, что сутулость свойственна высоким. Ну, я-то, понятно — не маленького роста. Может, оттого, что сгорбленный, оттого и поэт. А он? А он, очевидно, оттого, что поэт, оттого и сгорбленный. Сидит себе в электричке, хромающей в Переделкино, лукавый, земляничноносый, из-под петушиного гребешка вязаной шапочки торчат во все стороны патлы, как у Страшилы; старовер-безбилетник: «На меня не бери!»; завидит петлицы осенней липы — гребешок набекрень и трясёт крылом в промежности: «М-ма-ма! М-ма-ма!», а другим подгребает к убивцу: мол, пошто сечёшь голову петушку? Но как только блеск топора тускнеет, поправляет шапочку и, по-ангельски взглянув на попутчиков, швыркает носом: «Извините, тик...» Есть ещё вариант отмазки. Сломать голос (даже Гафт завидует!) и предупредить: «Я — Лёвочка Жид... Меня вся ветка знает... Скажу Зайке и Ёжику...» Действует безотказно.

 

Сигарету он держит левой — чтобы не мелькала кисть правой. Там жук в клетке. Тавро вора в законе. Тут нет ничего непроторённого.

 

«Если не был бы я поэтом, то, наверно, был мошенник и вор». Есенинская алгебра поверяется оборотной гармонией — от Максима Горького до Владимира Максимова. Прибавьте к этому породистость: внучатый племянник Мишки Япончика — бабелевского Бени Крика. Плюс врожденный артистизм: мать — актриса, отец — режиссёр. «Жидовская морда!» — кричала она ему. «Русская свинья!» — ответствовал он ей. «Отчего же, мамочка, ты вышла за него замуж?» — «А! Любовь, сыночка!». Отсюда все влодовские импровизации.

 

Если бы в отрочестве, когда девушки влюблялись в блатных и только изредка — во фраеров, он не оперился в законника, его бы затюкал класс, где правили бритвы младшие братья московских паханов. А так — в пору молочной юности — его уже знало всё уральское «колесо». Сопредельные же «колёса» рыдали под гитару над пробными стилизациями Влодова: «В клетке каменной, в клетке каменной я о стены стучусь головой. Ожидаю я ласки маминой — только звякнет ключом конвой». Впрочем, не исключаю, что все эти рыдания, «колёса», бритвы, япончики и жуки в клетке — не более чем цветная, наборная рукоятка его множественных мистификаций. С другой стороны, он, как подсолнуховой шелухой, сорил азбукой чусовских кликух — Азаня, Киляля, Санчик — чем повергал меня в ясельное удивление, потому что сей звукоряд был звукорядом моего детства. В его лексиконе шестерило даже слово «страмец» — эдак могли изъясняться лишь угланы Чусового, добавлявшие, видимо «т» в общерусского «срамца» для с-т-р-асти.

Прежде чем — звонкой спицей — выломиться из своего «колеса», Влодов — кем быть? — держал ответ перед сходкой: каменщиком? нельзя — может построить темницу; плотником — не годится — может врезать в темницу замок; а поэтом? Поэтом?! — чесали воры в затылках. Поэтом... можно. Распечатали общак и отправили Влодова учиться на Пушкина.

 

Позднее, став поэтом в законе, принятым в круг Чуковским, Пастернаком, Сельвинским, Бахтиным и Солженицыным, он вспомнит о своём вчерашнем ремесле лишь однажды: жена Людка пришьёт ему под полы пиджака на задницу карман-сумку, и он, гипнотизёр-манипулятор, проведёт несколько сеансов в ближнем гастрономе. Но это — гастроли через силу: в дворницкой, укрывшей их на время, голодная дочурка, а он — хронический беспаспортник, да к тому же — поэт в законе. А поэт в законе служить, тем паче прислуживать власти не может. Этим он и отличается от непоэтов, от стихотворцев и даже от поэтов, не возведших себя в закон.

Как и положено, поэта в законе заложил дворник. Но вот спас от ментовки и гэбухи — кто бы вы думали? — первый референт Гришина! Звали его Евгений Сергеевич Аверин. И хотя он и был кравчим и сокольничьим властного царедворца, однако, по словам бедного узника, внешне походил на Махно и, по всей вероятности, относился с тайным сочувствием к поэтическим анархистам. «Махно» возглавляет сейчас «Книжное обозрение».

Кстати, о Гришине. Уже будучи поэтом в законе, поэтом в загоне, но отгораживаясь в том загоне от плоскостопых антисоветчиков братской насмешкой, Влодов сочинил либретто к опере «Самозванец»-79». Он не мог написать: «Мы живём, под собою не чуя страны...», потому что он её не чуял; разве можно чуять страну, которой нет? Разве можно всерьёз воспринимать власть идиотов без боязни впасть в собственный идиотизм? Страна забавляла Влодова, поэтому Влодов забавлял страну. Голосом, дымящимся пузырьками нарзана, он напел на магнитофон про то, как алкаш Гришка идёт утром к магазину, где собираются его собутыльники.

 

«Здорово, Гришка!»

«Не Гришка — Гришин я!

Я — секретарь горкома!

Я — член Политбюро...»

 

Народ воодушевляется и, опохмелившись, движется к паперти. А там уже — юродивый, под чьими лохмотьями — рация.

 

«Дай две копейки позвонить в собор!

(Никишин, из 4-го отдела.

Машину к паперти.

Двойную опергруппу).

Дай две копейки, жадный человек!»

 

Машину к «паперти» пришлось подавать снова. На этот раз — за сочинителем. Багроволицый генерал грозил с порога: «Я тебя, в рот-поворот, контрабандист!» Ему тихо поясняли: «Это — либретто к опере...» — «Я тебя, в рот-поворот, либретто к опере!»

Влодов юродствовал, пиша объяснительную, что сочинение сие имеет единственную цель — дабы не повадно было самозванцу объявиться. Не тогда ли пришли к нашему сочинителю строчки: «Нерождённому снится звезда. Пригвождённому — чрево Марии»? Влодов предпочёл грезить в блаженном сне зачатия, остаться нерождённым, неузнанным, ибо, пробежав босиком по натянутой проволоке сновидений, он возвращался в исходную точку, потому что там, на другом конце провода, распятое тело снедали иные сны — о чреве Марии.

Вот так, в дорождественской неге, спелёнывая стихи на тетрадочных обрывках носовыми платками и набивая ими карманы куртки и брюк, чтобы — «я — главный целочник Москвы!» — их не выкрали и не издали его бесчисленные поклонницы, Юрий Александрович начал сучить лики своих двойников. Один из них изгалялся, ехидничал, подбрасывал гвозди на проезжую часть: «За что боролись, на то и напоролись», «Прошла зима... Настало лето... Спасибо Партии за это!», «Под нашим красным знаменем гореть нам синим пламенем!» «Оглянись вокруг себя: не ...бёт ли кто тебя?» Все эти шипящие метеориты, озарившие атмосферу народной речи, сорвались из-под пера Влодова.

 

Другие же двойники олицетворяли варианты его возможных осуществлений — кем бы он мог стать, если бы ему не снилась звезда. Влодов основал неповторимую в своём роде подпольную Империю советских писателей. Он сочинял за них книги: приём сам по себе не нов и в журналистике обозначается грифом «авторские материалы», но, во-первых, поименованные «авторские материалы» были для Влодова не трудом Сизифа, а шалостью Аполлона, и во-вторых, на них все же мерцал дозированный налет мастеровито-одухотворенной фальши, требующейся избранникам для входа в Союз, в «Совпис» и в Секретариат. Иными словами, насмешник испытывал кайф. Неприбранный трутень в зрачках профсоюзоподобных, стихийный ночлежник (однажды уснул на одной из могилок переделкинского кладбища, пробудился — птицы поют, как в раю!) создавал «титанов и колоссов», не написавших ни строки: при вскрытии бы обнаружилось, кто трутень, а кто колосс. Создавал, почти не требуя мзды. Единственным именем, выдутым искусным стеклодувом и ставшим ключиком для заводной игрушки их способа жизни, было имя двадцатилетней латышки Мары Гриезане, заполонившей в своё время все толстые журналы. Но если у тамарисковой, полынной, оливковой Черубины де Габриак было волошинское лицо, то у ледовито-прибойной, суховато-игольчатой Мары Гриезане, при том, что ею водила одна, аристократически-узкая, с жуком в клетке рука, лицо было отнюдь не влодовским, а как бы... своим.

Он увидел её на вокзале. «Латышка?» — «Я — остзейская баронесса!» — «А я — огромный поэт». — «Ты не поэт». — «А кто же?» — «Ты — ёбарь». Так встретился внучатый племянник Мишки Япончика с внучатой племянницей Пельше.

 

 

Статья 2-я.

ПОДДЕЛКА ЧЛЕНСКИХ БИЛЕТОВ

ДЛЯ КУКОЛЬНЫХ ЛИТЕРАТОРОВ

 

— Скажите, подследственный: кто, кроме Мары Гриезане, входил в число ваших клиентов? И как вам пришла в голову такая идея — делать фиктивных писателей?

— Я был пьяным и развлекался. Гляжу, в ЦДЛ за столиком сидит Василий Журавлёв. Друг Софронова и Грибачёва. Очеркист, руководитель семинара в Литинституте. Аферист, ханыга и прохиндей. Я давно о нём слышал. Говорили, будто бы он спёр эти очерки из журнала «Дальний Восток» пятигодичной давности. Вот, наверное, отчего я к нему прицепился: «Почему бы тебе не быть поэтом? Он моментом: «Ты, что ли, меня сделаешь? Хм... Я, вообще-то, таксёр по профессии. Я тебя понимаю, бля... Всё, заметано! Только смотри, чтоб атаса не было. Хипеж будет — у!» Мы договорились с ним за пять минут. И у него начали выходить книги. Я сказал, что гонораров мне не надо, я так, интересу ради, это — потом, если приспичит. Жизнь прижала — приспичило. Позвонил, а он стал прятаться, клясться, что, гонорара, мол, не получил. Но я-то знал, что получил. И тут он брякнул: «Известия» просят подборку — нужно дать. Написал я для него подборку, но внутри поставил два стихотворения Ахматовой. Публикация состоялась и... фельетон в «Литгазете» — тоже. Я звоню ему: «Ну, что? Так я наказываю, Вася». Он выступил в «Литературной России» с письмом: мол, бес попутал, мол, у него в черновиках лежала любимая Ахматова... И исчез. Нет такого поэта Журавлёва.

— Значит, Влодов — он же Мара Гриезане, он же Василий Журавлёв, он же...

— Леонид Кузубов. Член Союза писателей. Сам с Белгородчины. Сын полка. Расписался на рейхстаге. Был у маршала Жукова на руках. И вот, когда ему стукнуло тридцать, Кузубов пришёл в «Московский комсомолец» — я вёл там литературную студию. Цок каблуками: «Здравия желаю! Извиняюсь, здесь прослушки лубянской нет? У меня вопрос: жисть — смерть — и обратно». — Слушаю вас». «Дело вот в чём...э-э... я хочу стать писателём. Поетом, точнее». Я сразу его раскусил: «То есть вы хотите, чтобы я написал вам книгу стихов?» — «И не одну, боже мой! Творчество! Биография — богатейшая. Все документы — есть. Вот, пожалуйста, взятие Берлина, история штурма Кенигсберга. Фотокарточки, я везде впереди, в разведке, с батей. А вот и сам Жуков, батя. Он меня всячески поддержит. Тут и жёнка заела: «Почему бы тебе, Лёнчик, не стать поетом с твоей биографией?». Так, Юрий Александрович, мне желательно произведения военно-патриотические и... лиризмы. Гонорею всю — вам, а мне немножко, половину, ага».

Не буду говорить о творческом росте Лёнчика. Он стал печатать воениздатские толстые книги. Они назывались, к примеру, «Подвиг» или «Победа». На вечерах Лёнчик читал, как Уленшпигель: «Кантемирский плацдарм не спить. Пепел в сердце моё стучить!». Один раз я написал ему ради смеха: «Как с Опанасенко ходили под Прохоровку, к Понырям, как там дрались, как фрицев били, как доставалося и нам...» А это «Валерик» Лермонтова: «Как при Ермолове ходили в Чечню, в Аварию, к горам...» И никто — ничего. «Валерик»-то не знают. Однажды в ЦДЛ Лёнчик выступал с писательской бригадой. Я передал ему листок: «Читай вот это: «Я люблю зверьё. Увидишь собачоночку, тут, у булочной, одна сплошная плешь, из себя достал бы я печёночку, мне не жалко, дорогусик, куш-ш-шай!». Не ешь, а кушай. Он повертел листок: «Так-так... кушь-плешь-куш-плешь... как-то рифмуется странно. Это что, ассонанс? Аллитерация?» Я говорю: «Не надо это «ешь-плешь» — банально. А вот «плешь-кушай» — это свежо». Так Кузубов не без моей помощи обновил Маяковского. И то, как говорится, все отвели глаза. А потому что он сын полка, отмеченный батей.

— И какова же дальнейшая судьба вашего сообщника?

— Замечательная судьба. Он издал более десятка книг. Вообще им написано много...

— То есть, вами, подследственный?

— То есть, мной. Живёт он в Белгороде. Сед и мастит. Был секретарем местного отделения Союза писателей. Я почему о нём рассказал? Потому что в Белгороде все знают, что Кузубов — клиент. И никак это ни на кого не влияет. Он настолько фанатичен, что ему кажется, что автор — он. Я всегда учу клиентов: «Ты должен думать, что автор — ты. Иначе ничего не получится». И он как-то воскликнул: «Я же лучше пишу, чем этот поганый ...Сидоров. Да он никогда не возьмёт такую высоту, такую ноту, страсть эту!» Я киваю: «Да-да-да-да», — а сам глаза опускаю. И Лёнчик продолжает: «Я это графоманьё закрокодилю! Что за подозрения?!»

Обычно он приезжал ко мне в Москву и говорил: «Журнал «Неман» просит цикл о партизанах». — «Сколько надо?»— спрашивал я. «Ну, так стихотворений пятнадцать-тридцать». — «Хватит с них и десяти». — «Ну, да, только подлинней, чтобы навар с них снять. Вышлю телеграфом». Я: «Да мне не надо». И — пишу про партизан, как они пробирались болотами.

— Но это, конечно, не полный список ваших клиентов?

— Конечно, не полный. Журавлёв провинился. Гриезане, моя бывшая жена, после того, как мы расстались, разоблачена самой жизнью. Кузубов — просто смехотворная фигура. Остальные засекречены. И у меня никогда не хватило бы хамства назвать их имена. К тому же я завязал, фиктивами больше не занимаюсь. Новых клиентов у меня нет, а старые... Они, как правило, с достоинством уходили со сцены. Среди моей клиентуры были, например, дамы. Это — помимо Гриезане. Одна из них считалась почти что гениессой. Она вышла замуж за богатого прозаика и прекратила писать вообще. Якобы семья, дети...

— Уточните, подследственный, не идёт ли речь о той даме, чьи стихи отмечал Вознесенский в статье «Муки музы»?

— Я этой статьи не читал.

— Продолжайте.

— Мои клиенты уходили в тень естественно, мол, молодость прошла, они уже всё сказали и можно занять пост в издательстве, либо в журнале. А те, кто выжил, то есть, продолжает числиться поэтом, их никак нельзя задеть. Потому что они столпы. Даже без кавычек.

— Среди этих столпов есть секретари Союза?

— Сейчас? Сейчас всё смешалось. Ну, один есть, да. Однако, другой, он, скажем, не секретарь, но очень маститый. Просто он считается одним из лучших поэтов России! Сам он глуп, как пробка, пьян, как сивый мерин. И вся его глупость и пьянство принимаются за многозначительность и глубину натуры. Потому что он умеет себя подать. Берёт каких-нибудь шестнадцать моих строк...

— Ваших?

— Ну, для него написанных, какая разница? Берёт и с патриаршей многодумностью читает в компании. А в печать отдаёт так: «Нет, вот два я вам дам, а третье пусть полежит. Я его обещал в другое место». То есть он клиент высшего пилотажа.

— В ваших ответах есть разночтения: сначала вы утверждаете, что прекратили всяческое общение с клиентурой, но далее рассказываете, что они продолжают существовать как поэты. И даже известные поэты. Чем же, простите, подпитывается их муза?

— Они издают себя экономно. Якобы пишут трудно, прочувствованно и очень серьёзно. Когда-то мне нечего было жрать, я скитался и приходил к одному своему клиенту каждый вечер. Он освобождал мне комнату, готовил ужин, ставил вино для того, чтобы я, измотанный, нашатавшийся по холоду и дождю, за ночь написал поэмку. Поэмку! Но это не он мне ставил условие, это я — ему, боясь, что нельзя будет делать у него ночлеги. И сколько я сделал ночлегов, столько он набрал этих поэмок.

— Ответьте, только чётко и ясно, какую вы преследовали цель, создавая армию клиентов?

— Они доказали мне в сотый раз, то, что я давно уже знал: Союз писателей, даже высший его уровень, это моя левая нога. Я абсолютно удовлетворён и спокоен.

— Вы не боитесь, что, являясь держателем многих тайн, становитесь опасным свидетелем, от которого рано или поздно захотят избавиться?

— Не боюсь. Каждого клиента я беру на крючок. Может, он так омастител, что захочет меня убить. Что значит «крючок»? Не менее трёх стихотворений клиента, широко напечатанных им в крупных изданиях, прежде опубликованы мной в какой-либо маленькой газетке, «Московском комсомольце», например, или в «Ленинском знамени». Чем меньше газетка, тем лучше. Клиенту предъявлена эта наживка, чтобы он не рыпался. «Если со мной что-то произойдёт, в Москве есть один человек, у которого на руках список моих клиентов и все доказательства. Он нем, как могила, но ежели что, будет неимоверный скандал в международной печати, по радиостанциям «Свобода» и «Немецкая волна». И вы пойдёте прямым путём по Владимирке.

— Значит, можно сделать вывод, что ваши клиенты оставили вас в покое? И больше «счастия не ищут»?

— А чего меня искать? Известно, где я. Нет-нет, они считают, что я уже очень серьёзный поэт, занимаюсь сейчас целиком своим творчеством, черновиками, готовлюсь к итогу собственной жизни. Всё-таки это были молодёжные игры с моей стороны. Мне доставляло удовольствие потешаться над СП.

 

 

Статья 3-я.

БИТЬЁ МОРД И ПОМАЗАНИЕ ГОРЧИЦЕЙ

 

Однажды они с Марой отрезали уши ушлому стихотворцу. То есть, как отрезали? Да так, взяли и отрезали. Фамилия ушлого звучит таким образом, как если бы хотели произнести «Авва Отче!», да передумали. Впрочем, уши были вскоре пришиты, и стихотворец вновь мог слышать, что о нём говорят окружающие. Нетрудно догадаться о смысле их изречений, поскольку ушлый стихотворец, обладающий гипнотическим сипом, тормозил в ЦДЛ любого — неважно, Щуплов ты или Рождественский: «Деньги е? Положить в мой правый карман!». Пока ушлому приращивали уши, его покровитель Ахто Леви, возмутившись содеянным, востребовал объяснений и назначил «резчикам» встречу в Пёстром зале.

Они явились. По-над столиком медленно вздымался Ахто, как заговоренная кобра, превратившаяся в посох. Кто не знает Леви и не читал «Записок Серого волка», следует напомнить о его ледяном благородстве: «Я не должен вступать в Союз писателей, потому что на мне кровь невинных людей».

Итак, посох ушлого завис в воздухе. «Ответчики» подсели за столик с уже разработанным планом. Меж пальцев лыбилась бритвочка, чтобы в случае чего, тут же эстонскому волку «долларом» по шарам. У Мары в сумочке — ножик, чтобы сразу Серого — в сердце. Отчаянные. Матёрый Ахто разом уловил запах смерти. Встал. Распрощался.

 

Несмотря на то, что Влодов считался одним из атаманов этой пьяной станицы из трёх букв, но, окружённый адъютантами бокса, могущими по щелчку его пальцев вздрючить кого угодно, он никогда не становился зачинщиком рюмочных стычек. Жох, жуир, дон-жуан, из-за которого женщины глотали яды, Влодов всегда, между прочим, защищал дамскую честь. Касалось ли это рассыпчатой, словно безе, тающей на многих языках Беллы — тонким стаканом, позолоченным шампанским, он запустил, оскорбившись, в именитого игруна-скабрезника: «Как ты смеешь так отзываться о Поэте?!» Или же речь шла о никому неведомой старшекласснице — за неё он отплатил тяжёлой пивной кружкой. В штормящем писательском кабаке на грозном крейсере кресла к их столику подплывал маринист Леонид Соболев. «Дяденька, греби дальше!» — скомандовал Влодов. Но крейсер уже таранил лёгкую лодочку. Стеклянный залп! — и трюм наполняется милицией. Начальник лунных прогулок Степан Щипачёв жмёт Влодову руку: «Я всё видел! Буду свидетелем». «Вечерка» выпускает статью «Хулиган или поэт?» и склоняется к тому, что поэт, он же хулиган, всё-таки поэт. Однако Влодов попадает в клинч. Он, конечно же, удовлетворён, что с него сняты наветы в хулиганстве, но в цэдээловских коридорах всё глубже укореняется слух, что Влодов, если не хулиган, то поэт, и, поскольку он почти не печатался под собственной фамилией, стало быть, его Мара — не Мара, а, собственно... Влодов. С широчайшими объятиями к нему кидается шароголовый поэт Ундевит Ломайлов, приветствующий гриезановскую публикацию в «Новом мире». Мара стоит рядом, и Влодов недоумевает, почему Ундевит не поздравляет Мару. У неё каждый месяц подборки в толстых журналах и, ежели так, то он, Влодов, может ходить по ЦДЛ в пиджаке из поздравительных телеграмм. Значит, Ундевит намекает?..

Стремительная, жёсткая Гриезане хлещет Ломайлова по щекам. Ундевит надувается двумя пунцовыми державами и опять обращается к Влодову: «Но позвольте... За что?! Как она смела?!» Влодов, ни слова не говоря, открывает баночку горчицы, взбивает её содержимое, и размеренной ложечкой Бога устанавливает на пустынной голове северный полюс. По Дому литераторов сквозит сквозняк, что у Влодова патологическая страсть мазать горчицей лысых. Поэт снова становится хулиганом. Однако хулиганом, так сказать, авторитетным, с которым могли и не раскланиваться, но которого не могли не замечать. И, скажем, «стрельнуть сигарету у Влодова» означало всё равно, что приравнять себя ему. Да вот удавалось это немногим.

.............................................................................

Окончание

Юрий Беликов. Об авторе

Иномирец. Легенды о Влодове — Илья – лазутчик лазуриЗапоздалый шаг
Сторож России из пьесы абсурдаСейчас его называют гениемЖенщина, которая не тонет

«Между гением и графоманом — воробьиный скок».
Интервью Юрия Беликова с Юрием Влодовым

«Юность» — Пермский десант».
Фильм о поэте Юрии Влодове. Видео

торты на заказ

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com