ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Станислав АЛОВ


РАССКАЗЫ

ЛЮБОВЬ КУЛТЫКИНА

— Все же, как я тебя люблю... — радостно протянул Култыкин и с чувством приобнял Любочку.

— И я... — млея, промурлыкала Любочка и вдруг, задумавшись, поинтересовалась: — А как?

— Что-что? — не совсем понял Култыкин, совершая нежные круговые поглаживания Любочкиной спины. — Что как?

— Ну... я спрашиваю, как именно ты меня любишь?

— Ну... я... — несколько замялся Култыкин, — очень-очень сильно.

— Это не ответ, — рассмеялась Любочка.

— Но это же правда, — с улыбкой возразил Култыкин. — Я очень-очень-очень сильно тебя люблю.

— Ты и предыдущим девушкам, наверное, такое говорил, — недоверчиво покосилась Любочка и начала постепенно как бы сгонять Култыкинскую руку со своей спины.

— Нет, что ты... — машинально принялся оправдываться Култыкин. — Ну может, разве что, раза два... три... не больше.

— Что?! — отчаянно вскрикнула Любочка и кулачком больно пихнула Култыкина в живот. — Кому... — она задыхалась, — кому ты такое говорил?

— Кажется, ее звали...

— Что?! И ты... и ты можешь... смеешь, вот так запросто... прямо при мне произнести ее имя? Да?!

Култыкин виновато молчал.

— Да?!

— Я...

— Ничего не говори мне! Я и так все знаю!

— Но послушай...

— И слушать не хочу! А я-то... я-то... Вот дура!

— Ну, зачем ты так?

— Не касается тебя. Можно подумать, тебя хоть сколько-нибудь волнуют мои чувства. ХА!!!

— Ведь у нас же хорошо все было... — промямлил Култыкин.

— У тебя — да! Но не у нас, — всхлипнула Любочка. — Все ужасно. Боже, как все ужасно!

— Что ужасно-то?

— Тебе не понять. Эгоистам все по барабану.

— Зачем ты так?

...

— Какой ужас. Темнота... Темнота... Кругом сплошной мрак. И выхода нет. Ужасно, печально и непоправимо.

— Ну, успокойся...

— Снег... этот снег будет идти вечно...

— Какой еще снег? Сейчас же середина августа.

— На душе... на душе... снег... Ты никогда меня не понимал. Нет-нет.

— А ты?

— Что я?

— Ты меня разве понимаешь?

— Да, ты прав: мы не созданы друг для друга. Тебе нужна умная, красивая, юная... талантливая девочка... а не я. Да-да...

— А тебе... тебе нужен веселый, богатый... непьющий... спортсмен с бицепсами. Да-да...

...

— Нас ничего не связывает, кроме секса, — уверенно вздохнула Любочка. — Какой кошмар!

— Все эти пять лет мы просто занимались сексом... — удивился Култыкин, — и ничего больше?! Так, что ли, получается?!

— Вот именно. Голый секс и ничего больше... И снег на душе...

— Что ты все заладила про этот снег?

— А что, я тебя раздражаю?.. Да, я тебя раздражаю! И всегда раздражала! Правда?

— Нет.

— Да!

— Не правда!

— Да-да-да!!!

— Это я тебя раздражаю. Ну конечно! Я слишком бедный и нудный, да?! А тебе нужен богатый весельчак, да?! ДА?!! О ДА!!!

— Я ухожу! — наконец мелодраматично заявила Любочка, лихорадочно скидывая непослушные фиолетовые тапочки.

— Ну и прекрасно, — Култыкин опустился на тахту и трагически-безучастно закурил.

— Все, пошла.

— Давай-давай... Эй, ты куда это?

— Ухожу я. Навсегда!

— Ну и иди тогда.

— Вот и пойду!

— И я пойду!

— А ты куда?

— Туда, где нет тебя.

— А-а. Ну и катись.

— С превеликим удовольствием.

...

— Ты еще здесь?

— Уже ушел. Не надейся.

— Очень надо мне.

— А почему ты тогда еще здесь?

— Я?.. А я... вещи тут собираю.

— А-а, понятно.

— А ты?

— А я... я... сигареты что-то свои не найду.

— Так вот же они — на тумбочке.

— Спасибо. Сам бы никогда не нашел... Жаль все-таки, что мы уже расстались.

— Да, жалко... А ты, кстати, не видел мою оранжевую блузку?

— В шкафу слева, на нижней полке.

— Действительно на нижней. Что бы я без тебя делала...

 

2008

ЖИЛИ-БЫЛИ

Антон Петрович много курил и оттого умер. А на третий день отдала концы его супруга, хоть никогда не пила и не курила. А Анна Тимофеевна в тот же день повесилась от неразделенной любви. Ее собака сдохла от тоски. А Семен Христофорович из соседнего дома выпил плохой водки и отдал Богу душу. Его лучший друг Макар успел принять только четыре рюмки за упокой, как тут же окочурился. А родственники Семена Христофоровича и Макара так помянули их на сороковой день, что половина перемерла.

Через неделю после этих событий Володька Березин сошел с ума и стал бегать по двору в неглиже. А его дочка Марфуша вплела себе в косу веточку конопли и пошла бродяжничать. Давно влюбленный в нее мальчик Ванюша наутро выбросился с крыши, но зацепился глазом за какой-то парапет и выжил. А девочка Оля стала жертвой маньяка. Но и маньяк тем же вечером попал под трамвай.

Василий Кочевой не проснулся в феврале. На Пасху отец Ардалион отправился в рай. В сентябре Заморышев тихо и незаметно испустил дух. Под самый Новый Год Виктор Иванович безвременно почил в бозе. Не вынеся горя, скончались две его сестры, брат и дядя с юной племянницей. А слуга Виктора Ивановича Прошка напился браги, упал в лужу и захлебнулся. Да что там говорить, даже старая лошадь Виктора Ивановича моментально откинула копыта.

В понедельник Бонифаций Арнольдович примерил новенькие белые тапочки. Надежда Кирилловна преставилась в пятницу. Илларион Никанорович окончил свой земной путь в воскресенье. А Абрам Гольцман собрал семью во вторник, в среду собрался помирать, в четверг дал сыновьям последние напутствия, но в субботу передумал.

 

2008

ПАШПОРТ

Нет, определенно нельзя сказать, чтобы студенту Окочурину везло.

Бывало, только-только выберется Окочурин за порог, так всенепременно что-нибудь потеряет: очки там или пашпорт (а порой вдобавок и собака бешеная покусает). Да что там говорить, бывало, Окочурин еще и до порога-то не дойдет, а уж что-то потерял.

Вот как-то давеча забрался к студенту Окочурину домашний воришка: ходит крадучись по дому, пожитки ищет, или хотя бы какое-никакое худое добро. А нет ничего — Окочурин все давно сам потерял. Есть только сам Окочурин — лежит себе голый на голом же полу (последний матрас-то потерян еще прошлой зимой) и говорит воришке так отрешенно, как бы извиняясь и одновременно успокаивая:

— Это ничего. Ничего. Я уж привык. Прошу вас, не стесняйтесь и не обращайте на меня особого вниманья... А хотите, вздремните — тут в уголке. Устали, небось. Ума-аялись... — и Окочурин зевнул, переворачиваясь на другой бок.

Воришка же, впервые заметив Окочурина, доселе совершенно незаметно лежавшего в темном углу, оторопел на мгновенье, что-то из себя выронил (очевидно, единственную свою добычу) и ка-ак даст деру! Да прямиком в окошко.

Глядит Окочурин из своего темного угла, щурится (очки-то уж месяц как потерял) и никак не поймет, что же там такое на полу лежит. Пришлось подползти.

— Нашелся проклятущий! Вот спасибо доброму человеку... — обрадовался студент Окочурин и поднял с пола свой запыленный пашпорт.

 

2007

ПУТЬ БЭНГА

Его звали Бэнг. Странное имя. Ничего не скажешь. Но для подобного человека — самое подходящее. Или это была кличка? Он уже и сам не помнил.

Бэнг шел по прострелянной редкими дырами огней серо-лиловой улице, красиво выдыхая сизоватый пар из резко очерченного рта. Он твердо знал, что ночь есть негатив дня. Как и всегда он шел творить справедливость. Сколько он уже натворил ее за свою неспокойную исполосованную шрамами жизнь...

Ага. Бэнг насторожился. Два негатива-негра волокли к фиолетовой помойке нечто столь же темное, но окровавленное и вяло трепыхающееся.

— Где смерть — там я, — величаво проконтрабасил Бэнг.

Негры встрепенулись. Один из них — тот, что помельче — быстро полез в полу обшарпанной кожанки.

— А где вы? — закончил Бэнг и спустил курок.

Мелкий негр удивился и перестал быть. Последним, что проплыло в его сознании, почему-то было видение страшно юной девушки с угольными глазами, играющей на флейте.

— Эй, брат, ты чего? — удивился и второй — тот, что поздоровее, — впрочем, еще существуя.

— Твой друг быстрее во всем, — ответил Бэнг. — Даже в смерти.

— Это правда, — констатировал здоровый негр, тупо гогоча. — Он всегда мочил лучше и быстрее.

— За что? — поинтересовался Бэнг, пнув подкованным мысом чоппера того, кого волокли к помойке.

— Сукин сын кинул нас на полкило герыча.

— Повод ли это — менять мэна на дерьмо?

— Че? — попытался въехать негр, все еще обкуренно улыбаясь и инстинктивно засовывая руку в полу обшарпанной кожанки.

— Добро, как правило, не наказуемо, — заметил Бэнг, спустил курок и добавил:

— Обратный вывод?

Ответа не прозвучало. Лишь последнее сизое облачко с устойчивым запахом травки взвилось над мостовой и смешалось с ночным смогом. Оно напоминало редкостной формы иероглиф, но объемный и как бы четырехгранный.

— Ты еще здесь? — спросил Бэнг у замоченного товарищами негра.

— Я... — с трудом начал тот, истекая соком жизни и конвульсивно поскрипывая обшарпанной кожанкой.

— Ну, — подбодрил его Бэнг участливой ногой.

— Я... — негр уже захлебывался собою. — Я... имел... твою маму.

— Зря ты так, — искренне проговорил Бэнг, подумал и спустил курок.

Бэнг двигался уверенным шагом, цокая на ноте соль. Белые и красноватые фонари подмигивали ему и указывали путь.

Ага. Из ближайшей подворотни раздались женские стоны и всхлипы. Бэнг крадучись влился в лиловатую серость стены, став с нею единым целым, и пошел на зов. А в том, что зовут именно его, он не сомневался никогда. Музыка его чопперов профессионально упала на две октавы.

Ага. На какой-то груде досок худой волосатый детина бешено совокуплялся с бьющейся в истерике наголо обритой девицей.

— Любовь, — провозгласил Бэнг, щелкнув затвором, — не есть грех. Но трахая без согласия, ты трахаешь сам себя.

— Да пошел ты, — отмахнулся волосатый, не прерывая своего дела, и добавил несколько крепких смачных факов.

— А-а-а! У-у-у! — присовокупила девица с расплывшейся от косметики маской на месте лица.

— Слова — пар истины, — сказал Бэнг и спустил курок. — Истина в понимании боли.

Волосатый, еще дергаясь в механическом танце своего угасающего кайфа, отвалился набок, познавая вечный оргазм. Перед ним пронеслось туманное откровение — в виде гигантского влагалища, в которое с необратимой силой всасывало его беспомощное, словно бы младенческое тело. Девица села, поправляя забрызганную белой кровью и красной спермой юбку.

— Бэнг, — сказал Бэнг и резко протянул ей мускулистую руку.

— А ты меня не пугай. Пуганная я.

— Ты свернула с правильной дороги. Пойдем, — посоветовал Бэнг.

— Козел ты, — парировала девица, размазывая различные оттенки алого и ультрамарина по удобно смазливому лицу и создавая некий фантастический колер — еще эффектнее того, что был на юбке. — Мы так каждую ночь играем. Играли, — поправилась она, завершив сложную колеровку. — До тебя, урод.

— Смерть не ошибается, — проговорил Бэнг, — в тех, кто зовет ее.

Он продвигался дальше, предчувствуя внутренним чувствилищем новые поводы для применения справедливости. Он был один такой — на весь город. Он знал, что впереди спряталась судьба, а позади уже ничего нет. Он был уверен в этом и потому никогда не оглядывался.

«Бессмертен тот, кому не стреляют спину, — говаривал еще его отец, погибший в прошлом году, подавившись тройным чизбургером. — Но тот, для кого не существует то, что за спиной, бессмертен вдвойне».

Бэнг достиг Китайского квартала. Он прошагал вереницу роскошных домов боссов триады, не обнаружив ни малейших беспорядков и очутился в районе беднейших перекосившихся лачуг. Тут пахло рыбой, рыбной похлебкой и рыбными отбросами.

Ага. Возле рыночного забора с ярким граффити: «я имел Бритни Спирс», в позе лотоса, с закрытыми глазами сидел компактный, абсолютно лысый китаец в длинных желтых одеждах. Из его рта и ноздрей не выходил пар — ни сизый, ни желтый. Сидящий был неподвижен и почти сливался с ночью в своей отрешенности.

Бэнг раскинул мозгами, потирая холодным дулом шершавую жесткую щеку. Неподвижное существо было безупречно и неуязвимо — ибо не давало повода для подозрений, а значит, скрывало истину преступления внутри. Бэнг несколько растерялся.

— Не сыро на асфальте? — единственное, что он смог придумать, чтобы начать беседу.

— Ом-м-м, — грубым басом лаконично ответил китаец, поблескивая тайными мыслями.

— Не понял, — признался Бэнг.

— Я говорю  здравствуй, — сказал китаец, приоткрыв глаза на один миллиметр и не более. — Это я.

— Кто? — удивился Бэнг, машинально засунув дуло себе в рот.

— Не торопи события, — предостерег его собеседник. — Вынь дуло.

— А, ты об этом. Просто детская привычка. Так кто ты и что здесь делаешь?

— Я — тот, кого ты давно ищешь.

— Справедливость?

— Нет.

— Истина?

— Нет.

— Победа?

— Вряд ли.

— Судьба?

— Тепло.

Китаец приоткрыл только левый глаз, но уже на целых полсантиметра. И это действие почему-то взбудоражило нервы Бэнга.

— Ты не мог бы открывать оба глаза равномерно, — попросил он.

— Зачем? — удивился в свою очередь китаец. — Это лишнее. Ведь все — обман. Так для чего изводить на него энергию обоих глаз.

— Действительно, — согласился Бэнг и полуприсел на асфальт. Он вынул пачку «Мальборо», блеснул огоньком «Зиппо» и с удовольствием выпустил струйку лилового дыма.

— Ты нервничаешь, правда? — спросил китаец.

— С чего ты это взял?

— Уверенный в себе воин не нуждается в стимуляторах.

— Почему?

— У него есть Будда.

Китаец хитро зыркнул на Бэнга одним левым глазом и снова закрыл его, направив взгляд внутрь себя.

— Будда? — рассмеялся Бэнг. — Что может твой Будда против пули сорок пятого калибра.

— Очень просто. Мой Будда убьет тебя прежде, чем ты сумеешь поднять свой кольт.

Бэнг на миг задумался, поглядел на поблескивающее оружие в собственной верной руке и вновь усмехнулся:

— Я уверен, что моя реакция быстрее, чем у Будды — кто бы он там ни был.

— Я не сомневаюсь в твоей быстроте, — ответствовал китаец, приоткрыв теперь лишь правый глаз на полсантиметра. — Но есть вещи сильнее скорости и много сильнее пули.

— Что же это?

— Глубина неба. Прекрасная девушка с бамбуковой флейтой, играющая только для тебя одного. Стадо небесных буйволов, бредущее по самому горизонту. Мрак женского лона, творящий всех. Высота мысли о Боге. Бесконечность бороды мудреца, если ее не стричь. Луна в твоей чашке саке. Яблоко, раненное твоими зубами, выброшенное, но сохранившее в не съеденной косточке свою не рожденную мать. Иероглиф, вмещающий и поглощающий Вселенную. Ширина тех слов, которые я сейчас говорю тебе, равная всему тому, что я говорил до тебя и тому, что я скажу после. Трепет восторга перед Всем. Момент созерцания гармонии мира. Иногда он ошарашивает человека навсегда.

— Как это?

— Очень просто. Взгляни на звезды.

Бэнг усмехнулся в последний раз и послушно поднял мужественное шрамистое лицо к небу. Сквозь серо-лиловый смог мерцали хитрые глазки сотни желтых китайцев.

Тут его собеседник мгновенно приподнялся, открыв оба глаза на целый сантиметр, достал откуда-то из-за спины внушительных размеров позолоченную статуэтку Будды и со всего маху хищно обрушил ее на кудрявую голову Бэнга. Что-то звонко хрястнуло и тот недоуменно сполз под ноги китайцу. Сигарета выпала изо рта и зашипела в теплой кучке мозгов.

— Смерть — гармония мира без я , — глухо прошептал Бэнг, отдавая свои концы Будде, представшему перед ним в виде позитивного негритенка.

— Придурок. Смерти нет. Она гнилой прогон для ниггеров и ковбоев, — заметил ему довольный китаец, усаживаясь в точности на то же место, где сидел и, приоткрыв на миллиметр третий глаз, привычно начал забивать понтовый косяк.

 1    2    3    4

Очерки

Купить беговую дорожку

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com